Глава 42. Запах триумфа и корицы
Недели превратились в месяц.
Первый снег растаял, уступив место второму, более щедрому. Верингорд утопал в белом пуху, и особняк Глортейна стоял среди сугробов, как белоснежный корабль, замерший в тихой гавани. В доме топили камины, пахло корицей и глинтвейном, и жизнь текла размеренно, предсказуемо, скучно.
За этот месяц Аса получила от Калаэна через мертвый ящик два задания — выследить оставшихся участников заговора из аристократии. Она выходила на базар, прислушивалась к разговорам прислуги, и Налла, сама того не желая, помогала — девочка притягивала внимание, располагала других женщин, и те, глядя на улыбчивого ребенка, говорили при Асе то, что не сказали бы при другой. Так удалось установить еще двоих. А заодно выяснить, что многие аристократы недовольны тем, что на троне царствует драконий род ДиСкалия. И помимо военного заговора, драконов намеревались выставить агрессивными, неуправляемыми существами, чтобы народ отвернулся от короля. Инцидент удалось предотвратить тихо, без шума, и Акориан попросил не распространяться. Слишком свежа была победа, слишком шатким казался мир, чтобы трясти его лишними разоблачениями.
Калаэн через ящик приглашал ее приходить за заданиями лично, но Аса написала, что нашла обычную работу, хочет попробовать обычную жизнь, и увы, пока возможности отпроситься нет. В том же письме она соврала, что заклятие сняла, и на его извинения за ту ночь в столице Ахнастана ответила коротко: «Все нормально». Но нормально не было. Он отдал приказ, и теперь эта секунда врезалась в память раскаленным клеймом. Аса панически боялась, что это повторится. Что он снова забудется, снова прикажет, а она снова не сможет отказать. До снятия заклятия оставалось еще два звена, и она решила: сначала свобода, потом уже можно будет думать о том, чтобы встречаться с ним лично. Но пока только записки через мертвый ящик. А приказов ей от него хватало и в роли горничной.
Что ей не нравилось — Клара.
Девушка не унималась.
Аса видела это каждый раз, когда Клара проходила мимо кабинета, чуть задерживаясь у двери, поправляя передник, одергивая платье. Когда стала чаще появляться в тех местах, где можно было случайно столкнуться с хозяином. В коридоре, когда он выходил из кабинета. У лестницы, когда он спускался к завтраку. В библиотеке, куда ее никто не посылал. Она терла пыль с корешков книг, которых никто не читал, и ждала, когда он обратит на нее внимание.
Он не обращал.
Калаэн проходил мимо, не глядя, не замедляя шага, иногда кидая короткое «доброе утро». Ровно, вежливо, как говорят с мебелью. Клара улыбалась, отвечала, и в ее улыбке было столько отчаянной, липкой надежды, что Асе хотелось отвести взгляд.
Ее запах менялся от унижения к злости, от злости к отчаянию, а потом… потом появилось что-то новое.
Решимость.
Аса почувствовала это утром, когда Клара, проходя мимо, впервые за долгое время не задержалась у двери кабинета. Её шаги были ровными, уверенными. Никакой суеты, никакой той липкой, нервной дрожи, что была раньше. И в её походке, в том, как она держала голову, было что-то, от чего у Асы внутри привычно сжалось всё в тугой, болезненный узел.
Запах изменился. Стал острым, въедливым, почти металлическим. Запах человека, который принял решение и уже не отступит. Через несколько дней запах стал гуще, насыщеннее, и в нём, помимо решимости, начала проступать новая нота.
Триумф.
Сладковатый, почти приторный, он сочился из каждой поры, когда Клара проходила мимо буфетной, где в шкафу стояли графины с дорогими напитками. Когда задерживалась взглядом на бокалах, которые лакеи натирали до блеска. Когда улыбалась своим мыслям, думая, что никто не видит.
«Что ты задумала?»
Мысль пульсировала в висках, не давая покоя. Аса дождалась, когда Клара спустилась вниз, к ужину прислуги. В коридоре было тихо. Только где-то далеко, на кухне, звякала посуда да перекликались голоса. Она скользнула к двери комнаты, которую Клара делила вместе с Лисси на втором этаже, в крыле для прислуги. Дверь была не заперта.
Внутри пахло лавандовым саше, которые кладут между бельём, и дешёвыми духами, которыми Клара душилась по праздникам. Аса закрыла дверь, замерла на мгновение, прислушиваясь. Тишина. Только сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки.
Обыск занял меньше минуты. Она знала, где искать. В таких комнатах, у таких, как Клара, тайники всегда на виду. Под матрасом. В щели между досками пола. За зеркалом. Или в тумбочке, на самом видном месте, потому что кто станет обыскивать комнату горничной?
Флакончик нашёлся в тумбочке, завёрнутый в чистый носовой платок. Маленький, из тёмного стекла, с плотной пробкой. Аса вытащила его, поднесла к глазам. Жидкость внутри была прозрачной, почти незаметной, с легким розоватым отливом.
Она откупорила пробку, понюхала.
Слабый, цветочный аромат. Почти невинный. Но под ним — резкая нота, от которой защипало в ноздрях, а в голове на мгновение помутилось.
Если Клара решила опоить Калаэна — это самоубийство. Но на яд похоже не было. Яд пахнет иначе, каким бы он не был. Но если это не яд, то тогда что? Она не знала. Не могла определить на глаз. Но запах, острый, химический, въелся в ноздри, и Аса знала, что запомнит его. Сможет узнать среди тысячи других.
Калаэна вечером не будет. Аса знала это из разговора экономки с Ферраном: его светлость обедал в родовом особняке с родителями и должен был вернуться поздно, если вообще вернётся. Ферран распорядился не ждать, оставить ужин в кабинете.
«Не брать. Не сейчас. Если она заметит пропажу, то запаникует. А мне нужно знать, что она задумала».
Аса закупорила флакон, завернула обратно в платок, положила на место. В тумбочку, в самый угол, куда Клара его засунула. Потом провела рукой по краю, стирая возможные следы, и замерла.
Потом выскользнула из комнаты так же бесшумно, как вошла, и через минуту уже стояла в коридоре, прижимая к груди полотенца, которые так и не разложила. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было спокойным, непроницаемым.
Флакончик остался в тумбочке. Клара ничего не узнает. Пока.
А вечером, когда стемнеет, Асе предстоит снова обчистить столичную библиотеку. Снова.
И если это все же яд, этот дракон с ней до конца жизни не расплатиться!
* * *
Разум говорил, что начать стоит с секции ядов, но ноги сами понесли в другой отдел библиотеки. Там, где хранилась информация о любовных зельях. Что-то внутри нее тянуло именно туда, и когда Аса подчинилась этому странному, незнакомому ощущению, в груди довольно… заурчало. На секунду она остановилась. Потом тряхнула головой. Нет, показалось. Налла, работа, задания от Калаэна отнимают много времени, она почти не отдыхает.
Это совершенно не может быть тем, о чем она подумала!
Аса взяла с полки первую книгу. Пролистала. Рецепты приворотных отваров, настои на травах, которые «открывают сердце для любви». Вторую. Третью. Четвертую. Везде одно и то же и ни одного описания прозрачной жидкости без запаха.
Пятая книга оказалась старой, в потертом кожаном переплете, с пожелтевшими страницами. Аса раскрыла ее, и вскоре глаза наткнулись на знакомый реагент. «Эссенция Эйфории. Бесцветная жидкость с легким цветочным ароматом. Вызывает состояние опьянения, помутнение сознания, снижает критическое мышление. В сочетании с присутствием привлекательного объекта…»
Она перевернула страницу. Пальцы дрожали. Нет, не так. Руки были абсолютно спокойны. Это у нее внутри, где-то под ребрами что-то противно... заскребло.
«…вызывает сильное, неконтролируемое влечение к объекту, находящемуся в непосредственной близости. Побочные явления: головная боль, легкая тошнота, частичная или полная потеря памяти о событиях, произошедших под воздействием зелья. Летальные исходы не зафиксированы. Случаев передозировки не выявлено.»
Аса захлопнула книгу.
В библиотеке было тихо. Только пылинки танцевали в луче магического фонаря, который она зажгла, чтобы читать. Где-то далеко, за толстыми стенами, ухал филин. Или ей показалось.
Она смотрела на потертый корешок, на буквы, вытисненные золотом, и чувствовала, как внутри, там, где только что пульсировала тревога, медленно отпускает.
Афродизиак. Не то, что могло бы убить.
Просто… зелье для постели.
«И что мне с этим делать?»
Будь это яд, она бы знала, что делать. Короткая записка через мертвый ящик Калаэну: «Тебя хотят отравить. Проверь еду». Или даже самой привести Клару в его кабинет, приставив кинжал к горлу, и заставить признаться. Ради такого она бы даже еще раз надела маску. Рискнула бы.
Но афродизиак?
Аса закрыла глаза. Представила, опускает в мертвый ящик записку: «Твоя горничная хочет переспать с тобой настолько сильно, что решила подлить тебе зелье в еду. Будь осторожен. P.S. Это не шутка».
Уголки губ дрогнули. Криво, безрадостно.
Он подумает, что она ревнует. Что она следит за ним. Что она… что она…
А она и следила. Стояла на карнизе, вцепившись в холодный камень, и смотрела, как какая-то аристократка расстегивает пуговицы на его рубашке. А потом сбежала, как трусливая девчонка.
Нет. Так нельзя.
Аса открыла глаза, убрала книгу на полку, провела пальцами по корешкам соседних томов, стирая следы. Потом задула фонарь.
В библиотеке стало темно. Только луна, пробиваясь сквозь высокое окно, отбрасывала на пол бледную, дрожащую дорожку. Аса постояла минуту, глядя на этот свет, потом развернулась и бесшумно скользнула к выходу.
Она вернулась в особняк через портал, открыв его в своей комнате. Налла спала, раскинувшись на кровати, свесив руку с края. Герцог Пискля, свернувшийся у ее ног, поднял голову, фыркнул и снова уткнулся носом в одеяло.
Аса села на пол, прислонилась спиной к кровати, подтянула колени к груди.
«Что делать?»
Вариантов было три.
Первый: сказать Калаэну. Этот вариант она уже обдумала. Нет, если записку она и напишет, то это будет последний вариант.
Второй: сказать госпоже Грейс или Феррану. Экономка и дворецкий имели право обыскивать комнаты прислуги. Но что если Аса ошиблась. И это нечто безопасное, не для того, чтобы подлить Калаэну. Может что-то для женской красоты. Положа руку на сердце, в таких зельях она совсем не разбиралась. А за клевету на другую горничную ее могли и рассчитать. И тогда… тогда прощай, тихая жизнь. Прощай, безопасность. Прощай, надежда вырастить Наллу в мире, где не нужно постоянно оглядываться.
Третий: ничего не делать.
Аса закусила губу. Ничего не делать — это подставить Калаэна. Но что ему сделается? Афродизиак — не яд. Он не умрет. Просто… потеряет контроль. Переспит с горничной, которая его опоила. А утром, возможно, ничего не вспомнит. Или вспомнит, и ему даже понравится. Клара получит, чего хотела.
Аса стиснула пальцы на коленях так, что ногти впились в ткань платья.
«Он тебе не принадлежит», — напомнила она себе. — «Ты сама ушла».
Но почему-то внутри что-то… рычало. Глухо, требовательно, не желая слушать доводы разума.
Она поднялась, подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. За окном спал город. Белый, пушистый, укрытый снегом, он казался нереальным, игрушечным.
«Хватит».
Решение пришло неожиданно. Простое. Тихое. Почти трусливое.
Она не будет рисковать своей работой, своим убежищем, своей безопасностью ради того, чтобы… чтобы что? Спасти его от постели с горничной? Он взрослый мужчина. Пусть сам разбирается со своими проблемами.
Но и молчать, глядя, как Клара расхаживает с этим своим флакончиком, она не будет.
Аса легла на кровать, рядом с Наллой. Девочка, почувствовав знакомое тепло, прижалась к ней и улыбнулась во мне. Аса гладила ее по голове, смотрела в потолок и думала о том, что завтра она пойдет к Феррану.
Не будет ничего говорить о зелье. Просто выразит обеспокоенность тем, что Клара… уж слишком навязчиво ведет себя в отношении хозяина. В конце концов, это замечает не только она. Осторожно упомянет в записке, что их молоденькая соседка, устав от неразделенных чувств, подлила второму соседу любовное зелье в молоко. Нет, она не говорит, что Клара собирается что-то подливать, просто… поведение похоже. А дальше Ферран пусть решает сам.
«Так будет правильно», — подумала она, закрывая глаза.
Она почти убедила себя в этом. Почти.
Но где-то в глубине рычало что-то звериное, и голос был тихим, но твердым: «Ты просто боишься. Боишься, что если скажешь правду, он поймет, что ты все еще рядом. Что ты следишь. Что ты… ревнуешь».
Аса закусила губу. Прогнала голос. И провалилась в сон.
* * *
Калаэн вернулся к обеду в приподнятом настроении.
Встреча с отцом прошла лучше, чем он ожидал. Ормонд Глортей спрашивал о планах, о том, не хочет ли Калаэн наконец остепениться, найти достойную партию. Вереса, младшая сестра, подливала вина и улыбалась, и её улыбка была тёплой, без светской фальши, которая разъедала столичные гостиные.
Мать плакала. Тихо, в уголок платка, когда думала, что никто не видит. Калаэн сделал вид, что не заметил. Поцеловал её в щёку, пообещал приехать на праздник Нарадела, и вышел на морозный воздух, чувствуя, как внутри разливается то самое, давно забытое тепло, которое бывает только в родительском доме.
Вернувшись в особняк на улице Алетьери, он поднялся к себе, насвистывая старый полковой марш. Настроение было превосходным. Снег скрипел под сапогами, в камине горел огонь, и пахло в доме корицей и свежевыпеченным хлебом. Ферран, встречавший его в прихожей, был, как всегда, безупречен: сюртук без единой морщинки, лицо непроницаемое, руки сложены за спиной.
— Ваша светлость, — дворецкий склонил голову в поклоне. — Обед будет подан через час.
— Хорошо, Ферран, — Калаэн снял перчатки, бросил их на поднос, подставленный лакеем. — Я в кабинете. Если что-то срочное — докладывайте.
Он поднялся по лестнице, насвистывая, и уже взялся за ручку двери, когда за спиной раздался осторожный голос Феррана:
— Ваша светлость, позвольте... обсудить один вопрос.
Калаэн обернулся. Ферран стоял на площадке, чуть ниже, и лицо его, обычно непроницаемое, сейчас выражало лёгкую, едва уловимую неловкость.
— Говорите, — Калаэн отпустил ручку, повернулся к дворецкому.
Ферран помедлил секунду, собираясь с мыслями.
— Сегодня утром ко мне подошла горничная, Аса Рейни. — Он говорил ровно, старательно подбирая слова. — Она выразила обеспокоенность тем, что Клара, другая горничная, проявляет излишнюю... настойчивость в отношении вашей светлости.
Калаэн замер.
— И что именно она сказала? — голос его прозвучал ровно, но в нём появилась та особая, ледяная нотка, которую Ферран научился распознавать за три года службы.
— Она не обвиняла Клару в прямых действиях, ваша светлость. — Ферран говорил осторожно, чувствуя, как воздух в коридоре становится плотнее. — Просто... выразила обеспокоенность поведением девушки. Сказала, что это может привести к неприятностям. И попросила... принять меры.
— Какие меры? — перебил Калаэн, и в голосе его зазвенела сталь.
— Она не уточняла, ваша светлость. — Ферран опустил взгляд. — Сказала только, что как женщина понимает, когда другая женщина слишком... заинтересована.
Калаэн смотрел на дворецкого. В голове его, одна за другой, складывались детали, которые он не хотел замечать. Клара, которая приносила завтрак. Клара, которая терла пыль в библиотеке. Клара, которая слишком часто оказывалась на его пути.
— Ферран, — голос его прозвучал ровно, спокойно, но в этой спокойствии было что-то, от чего дворецкий вытянулся во фрунт.
— Слушаю, ваша светлость.
— Меня не интересуют ни дрязги горничных, ни их мнение друг о друге. — Калаэн говорил медленно, чеканя каждое слово. — Решать конфликты между прислугой не моя забота, а ваша и госпожи Грейс. Это входит в ваши обязанности. Так пусть вы сами с этим и разберётесь.
Ферран побледнел. Открыл рот, чтобы ответить, но Калаэн уже отвернулся.
— Простите, ваша светлость, — выдохнул дворецкий, склоняясь в глубоком поклоне. — Я немедленно...
— Ступайте, — бросил Калаэн, не оборачиваясь.
Ферран, не поднимая головы, бесшумно развернулся и зашагал прочь, исчезая за поворотом лестницы.
Калаэн толкнул дверь кабинета, вошёл, с раздражением бросил перчатки на стол. Кожаные, тонкой работы, они глухо стукнулись о полированное дерево и замерли, свесив пальцы.
— Крег вас всех дери, — прошептал он, опускаясь в кресло.
Он надеялся, что хотя бы в собственном доме сможет найти покой. Хотя бы здесь, за стенами не будет этой вечной гонки, этих интриг, этой лжи. Но нет.
Теперь его горничные не поделили.
Калаэн откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. У него и без них проблем хватало.
Барон Марвес. Крег бы побрал этого идиота! Наложить на короля заклятие, которое в старину использовали на охотничьих собаках, чтобы притравить их на зверя. Или на хищников вроде горных львов, когда устраивали кровавые представления для толпы. На дракона! На короля! Если бы Тень не перехватила курьера с письмом, если бы не вычислила мага, который должен был активировать заклятие в день праздника, когда Акориан выходил на балкон к народу... Он сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.
Акориан, под действием этой дряни, потерял бы контроль за считанные минуты. Драконья сущность, искаженная магией, вырвалась бы наружу, и он сжег бы столицу за час. Может, быстрее. Женщины, дети, старики — всё обратилось бы в пепел. А те, кто выжил, кричали бы: «Драконы опасны! Король — чудовище!» И народ поверил бы. Кровь и огонь всегда убедительнее слов.
Тень спасла их всех. Снова.
Калаэн усмехнулся, открывая глаза. В камине догорали угли, отбрасывая на стены багровые, зыбкие тени. Она простила его. Может, не до конца, и всё ещё дуется, поэтому и не приходит. Или может и правда устроилась на работу и пытается жить нормальной жизнью? Крег её разбери.
Хотя... Он наводил справки. Через знакомых, через старые связи. За последние полтора месяца Тень не взяла ни одного заказа. Ни от аристократов, ни от купцов, ни от тех, кто искал решения «деликатных вопросов». Только два его последних задания.
Улыбка стала шире. Значит, и правда простила. Или, по крайней мере, не держит зла настолько, чтобы отказать ему в помощи. Это не могло не греть его самолюбие.
Калаэн вздохнул, прогоняя улыбку, и принялся за работу. Бумаг накопилось много. Счета, прошения, доклады о состоянии дел в имениях, письма от короля с поручениями. Он разбирал их механически, ставя подписи, делая пометки на полях, иногда откладывая в сторону для более подробного изучения.
К вечеру, когда за окном совсем стемнело, а в кабинете стало почти темно, он отложил перо, разминая затекшие плечи. Шея затекла, спина ныла. Он подошёл к камину, бросил в огонь ещё полено, постоял минуту, глядя, как пламя лижет сухую кору.
Потом вернулся к столу, решив убрать часть бумаг в сейф. Казначейские отчёты, векселя, несколько писем, которые не стоило оставлять на виду. Он открыл сейф, задвинул папки, и взгляд его упал на мертвый ящик.
Артефакт пульсировал.
Калаэн замер. Сердце пропустило удар, потом заколотилось где-то в горле. Он опустил руку в ящик, и пальцы нащупали сложенный листок. Бумага была тонкой, дешёвой, пахла чернилами и едва уловимо — мылом, похожим на мыло в прачечной его собственного дома.
Он развернул записку. Строчки выведены с тем особым, тщательным нажимом, который появлялся, когда она писала о чём-то важном.
«Твоя горничная Клара нашла флакон с „Эссенцией Эйфории“. Это афродизиак. Подсыпет тебе в еду или питьё, когда будешь один. Действует быстро. Снижает критическое мышление, вызывает неконтролируемое влечение к объекту рядом. Потерю памяти о событиях. Летальных исходов не зафиксировано. Разберись с ней сам. Я не твоя нянька. И перестань кормить Герцога со стола. Он жиреет. Твоя Тень».
Калаэн перечитал записку трижды.
Сначала просто пробежался глазами. Потом прочёл внимательно, вчитываясь в каждую букву, в каждый завиток, в ту тщательно скрываемую, но такую знакомую насмешку, которая проступала между строк.
«Я не твоя нянька».
«Перестань кормить Герцога со стола. Он жиреет».
«Твоя Тень».
Калаэн медленно опустился в кресло. Записка дрожала в его пальцах. Или это дрожали руки? Он не мог разобрать.
«Твоя Тень».
Она написала «твоя». «Твоя».
Он снова перечитал эти два слова. Потом ещё раз. Потом откинулся на спинку кресла и расхохотался.
Громко, в голос, запрокинув голову, так, что, наверное, в коридоре было слышно. Герцог Пискля, дремавший на подоконнике, подскочил, выпучил глаза и с достоинством оскорблённой особы спрыгнул на пол, направляясь к двери.
Калаэн не обратил на него внимания. Он хохотал, вытирая выступившие слёзы, и чувствовал, как внутри, там, где ещё минуту назад клокотала усталость и раздражение, разливается что-то тёплое, почти забытое. Счастье. Или надежда. Или то и другое вместе.
Он перечитал записку в четвертый раз. В пятый. Потом откинулся на спинку кресла, глядя на пляшущие в камине языки пламени, и позволил себе просто думать.
«Твоя горничная Клара», — повторил он мысленно, и усмешка его стала шире, почти мальчишеской. — «Откуда ты знаешь, как её зовут? Откуда ты вообще знаешь, что она горничная в моём доме?»
Ответ был очевиден.
Она за ним следила.
Она была здесь всё это время. И запах ему не померещился. Калаэн поднялся, прошёлся по комнате, сжимая записку в пальцах. Мысли скакали, как зайцы, одна безумнее другой.
«Она знает, что я кормлю Герцога со стола. Значит, видела»
Он остановился у окна, глядя на заснеженный сад. Она видела, когда он брал со стола кусок жареной курицы и скармливал наглому рыжему коту, который требовательно мяукал, сидя на стуле рядом с ним. Ферран тогда сделал вид, что ничего не произошло, но Калаэн видел, как дёрнулся его глаз.
Он усмехнулся. Усмешка вышла тёплой, почти нежной.
А потом пришла другая мысль. Та, от которой кровь прилила к щекам, а дыхание сбилось.
«Она ревнует».
Калаэн сжал записку так, что бумага хрустнула. Наверняка она видела, как Клара гладила его по спине, как лезла с этой дурацкой "пылью". Видела и...
Он вспомнил Далиру. Её руки, расстёгивающие пуговицы. Её запах, приторный, сладкий, который он всегда недолюбливал. И странное, непривычное чувство, что за ними наблюдают.
«Она была там. На карнизе. Или на крыше. Или в тени за окном. Смотрела. Ждала. Ревновала».
Калаэн прижался лбом к холодному стеклу. Сердце колотилось где-то в горле, и он не мог заставить его успокоиться.
«Зачем ревновать, Тень?»
Он не договорил. Не нужно было. Он знал ответ. Знал так же хорошо, как знал, что солнце встаёт на востоке, а после зимы приходит весна.
Она ревновала, потому что он был ей небезразличен. Потому что она не ушла насовсем, а спряталась. Потому что ждала. Чего — он не знал. Может, извинений. Может, первого шага с его стороны. Может, просто времени, чтобы привыкнуть к мысли, что её жизнь может быть другой. Не войной, не смертью, не вечной гонкой.
Афродизиак. Клара. Какая к крегу разница? Ему это было не важно. У него на пальце кольцо-артефакт. Оно сработает, если кто-то решит добавить в еду или напитки яд. Об этой маленькой тайне не знал никто, даже Тень. Но так и быть, он распорядится, чтобы Ферран и госпожа Грейс проверили комнаты прислуги. Без шума. Мало ли, какие нарушения могут быть.
Он усмехнулся своим мыслям. Хитрость. Он научился у неё.
Калаэн оторвался от окна, подошёл к столу, сел. Взял перо, обмакнул в чернильницу. На чистом листе бумаги, не на том дешёвом, что она использовала, а на хорошем, гербовой бумаге с вензелями, которую берегли для важных писем, написал:
«Тень, твоя ревность очень мила. Но тебе не обязательно прятаться на карнизах, чтобы за мной следить. Можешь просто постучать в дверь. Я всегда рад тебя видеть. И даже могу наглядно доказать, насколько другие женщины мне безразличны. Калаэн»
Он перечитал написанное. Усмехнулся. Потом, подчиняясь какому-то мальчишескому задору, свернул лист, опустил руку в мертвый ящик. Артефакт отозвался теплом, принял послание, и он, закрыв сейф, откинулся на спинку кресла.
Дракон внутри довольно урчал. Ему, зверю, нравилась эта игра. И нравилось, что их Тень, такая неприступная, такая колючая, на самом деле оказалась ревнивой.
«Что ты ответишь?» — подумал Калаэн, глядя на огонь. — «Скажешь, что я всё придумал? Что тебе нет до меня дела? Или...»
Он не договорил. Потому что знал: она не скажет. Она промолчит. Или напишет что-то короткое, колкое, в своей привычной манере. А потом, может быть, через день, через два, через неделю, она придёт. Или не придёт. Но он будет ждать.
Он умел ждать.
* * *
Аса прочла записку трижды. В первый раз просто пробежалась глазами, выхватывая отдельные слова. Второй раз — медленно, вчитываясь в каждую букву, в каждый завиток этого самоуверенного, генеральского почерка. Третий — задержавшись на последней фразе: «И даже могу наглядно доказать, насколько другие женщины мне безразличны».
Она сидела на полу в своей комнате, прислонившись спиной к холодной стене. Налла спала на кровати, раскинувшись звездочкой, свесив руку с края. Герцог Пискля, свернувшийся у её ног, поднял голову, фыркнул и снова уткнулся носом в одеяло.
В комнате было тихо. Только за окном, где-то в саду, ухал филин да потрескивали дрова в камине этажом ниже.
Аса смотрела на записку, и внутри неё, там, где только что было холодное, спокойное удовлетворение от того, что она предупредила его о Кларе, медленно закипало что-то горячее, тягучее, от чего трудно было дышать.
«Ревность».
Она стиснула бумагу так, что она жалобно хрустнула. Ревнует? Она? К этой пустой, никчёмной девице, которая готова опоить мужчину, лишь бы затащить его в постель?
Да плевать ей было на Клару. И на Далиру. И на всех остальных женщин, которые когда-либо смотрели на него. Ей просто… она просто выполняла свою работу. Она — его агент. Она обязана была предупредить о возможной угрозе. Даже если эта угроза не яд, а какой-то идиотский афродизиак. Это её работа. Долг. Контракт.
А он…
Аса поднесла записку к глазам, перечитала последнюю строчку. «И даже могу наглядно доказать, насколько другие женщины мне безразличны».
Кровь прилила к щекам. Она почувствовала, как загорелись уши, как под платьем стало жарко, как сердце колотится где-то в горле, заглушая все остальные звуки.
Она скомкала записку в кулак. Разжала. Посмотрела на измятый лист, на строчки, которые теперь расплылись, потеряли чёткость.
Да пошёл он к крегу!
Мысль была горячей, злой, почти пьянящей. Она тут предупредила его об опасности, а он… он отмахнулся! Свёл всё к какой-то глупой ревности! Будто она, Тень, мекеш, женщина, которая пережила Фернуха, войну, смерть сестры, — будто она будет ревновать его к какой-то горничной!
Аса поднесла руку к лицу, провела пальцами по щеке. Кожа была горячей. Слишком горячей. Она закусила губу, чувствуя, как внутри, там, где только что клокотала ярость, медленно, очень медленно, разгорается что-то другое. Что-то, чему она не хотела давать имени.
«Пусть подольёт. Посмотрим, как он тогда запоёт».
Мысль была злой, мелкой, недостойной. Но она вцепилась в неё, как в спасительную соломинку. Пусть Клара подольёт ему это зелье. Пусть он потеряет контроль. Пусть проснётся утром в постели с горничной, с похмельем и с чувством, что его использовали.
Он думать будет, прежде чем писать о чужой ревности!
Аса скомкала записку окончательно, сжала в кулаке так, что ногти впились в бумагу, прорывая её. Потом, подчиняясь какому-то внезапному, детскому порыву, швырнула её в угол.
Бумажный комок глухо стукнулся о стену и откатился под кровать.
В комнате стало тихо.
Только Налла завозилась во сне, вздохнула, перевернулась на другой бок. Герцог Пискля, проснувшись от шума, поднял голову, посмотрел на Асу золотистыми глазами, фыркнул и снова уткнулся в одеяло.
Аса сидела на полу, глядя на то место, куда упала записка, и чувствовала, как внутри, там, где только что бушевало пламя, медленно оседает пепел.
Ей нет до него никакого дела. Совсем. Она здесь, чтобы работать. Чтобы зарабатывать деньги. Чтобы растить Наллу. А он… он просто её работодатель. И человек, которому она помогает по старой памяти.
«И который целовал меня так, что у меня подкашивались колени».
Аса зажмурилась, прогоняя наваждение. Встала. Подошла к свече, стоявшей на столе. Задула.
Пламя дрогнуло, метнулось в последний раз и погасло, оставив после себя только тонкую струйку дыма и запах гари.
В комнате стало темно. Только луна, пробиваясь сквозь замерзшее окно, отбрасывала на пол бледную, дрожащую дорожку. Аса прошла к кровати, легла рядом с Наллой. Девочка, почувствовав знакомое тепло, прижалась к ней, вздохнула и затихла.
Аса обняла её, прижала к груди, чувствуя, как маленькое, тёплое тельце бьётся в такт её собственному, всё ещё слишком частому сердцу. Налла пахла молоком, сном и тем особенным, неуловимым теплом, которое бывает только у маленьких детей. Аса закрыла глаза, вдыхая этот запах. Он успокаивал. Прогонял злость, обиду, это дурацкое, липкое чувство, которое она отказывалась называть ревностью.
«Ей нет до него дела».
Она повторила это про себя. Ещё раз. И ещё.
И почти поверила.
Но где-то в глубине что-то рычало. Тихо, требовательно, не желая слушать доводы разума.
«Врёшь», — говорило оно. — «Всё врёшь. И он знает. И ты знаешь, что он знает. И от этого злишься ещё больше».
Аса стиснула зубы. Прогнала голос. Уткнулась носом в Наллины волосы и заставила себя дышать ровно, глубоко, как учили в школе Фернуха, когда нужно было заглушить эмоции.
Не помогало.
Он ждёт её. Он сказал, что будет ждать. Что всегда рад её видеть. Что может «наглядно доказать».
«Наглядно».
Аса почувствовала, как кровь снова приливает к щекам. Она перевернулась на другой бок, спиной к окну, лицом к стене. Налла, недовольная тем, что её потревожили, завозилась, что-то пробормотала и снова затихла.
«Не пойду», — подумала Аса, глядя в тёмную, шершавую стену. — «Не пойду. Ни завтра, ни послезавтра, ни через неделю. Пусть хоть обождётся. Я ему не нянька. Не любовница. Не… не его».
Она почти убедила себя в этом. Почти.
Но почему-то внутри, в самом тёмном, самом потаённом уголке, где она прятала свои самые опасные, самые запретные мечты, что-то довольно улыбнулось.
И свернулось клубком, согревая изнутри.
Аса провалилась в сон, и ей снилась Налла. Они сидели на берегу озера, и Налла, хохоча, запускала ручонки в воду, пытаясь поймать солнечных зайчиков. А где-то рядом, чуть поодаль, стоял Калаэн. Смотрел на них, улыбался, и в его серых глазах плясали те самые чертики, от которых у неё внутри всё переворачивалось.
За окном занимался рассвет.