Глава 43. Ночь разбитых зеркал
Бренди обожгло горло, разлилось теплом по пищеводу, и Калаэн, откинувшись на спинку кресла, позволил себе на минуту закрыть глаза. Усталость навалилась тяжелым, свинцовым грузом, от которого ныли мышцы, гудели виски, а перед глазами плыли разноцветные круги, стоило лишь чуть задержать взгляд на пламени камина.
Шестеро.
Сегодня с Роучем они задержали шестерых человек в ближайшем окружении короля. Они знали о заклятии, которое должно было превратить Акориана в безумного зверя. Шестеро, кому он доверял, с кем делил хлеб, кому жал руку на приемах и совещаниях. Министр финансов, старый лорд Ахорт, чья дочь была помолвлена с племянником короля. Генерал-интендант Барроу, отвечавший за снабжение армии и лично подписывавший накладные на бракованные наконечники для пик. Лорд-камергер Вальменер, тот самый, с кем Калаэн ужинал перед самым отъездом на фронт и который тогда, притворяясь пьяным, выведывал планы переброски войск. Главный королевский дознаватель Гринвуд, чьи люди «не заметили» подозрительных переводов со счетов Торговой Палаты. Начальник королевской канцелярии Торн, который, как выяснилось, лично редактировал статьи в «Столичном вестнике» перед публикацией. И статс-секретарь лорд Этеридж, тот самый, кто принимал послов Ахнастана и уверял короля, что те «не питают враждебных намерений».
Шестеро.
Калаэн открыл глаза, взял бокал, сделал еще глоток. Бренди было терпким, с нотками дуба и ванили, что он любил. Артефакт на пальце, маленький, почти незаметный, тускло блеснул в свете камина, подтверждая, что напиток чист. Ни яда, ни той магической дряни, которую его «доброжелатели» могли бы подсыпать в бокал, будь у них доступ к его кабинету.
Доступа не было. Ферран сменил замки в доме. И, кажется, Калаэн так и не отдал распоряжение провести обыск в комнатах прислуги. Забыл. Среди докладов о заговорщиках, допросов арестованных министров, бесконечных совещаний с королем и его дознавателями эта мелочь вылетела из головы. Да и что там искать? Клара, после того как получила выговор от госпожи Грейс, вроде бы присмирела, держалась тихо, не лезла на глаза. Ферран докладывал, что девушка работает исправно, жалоб на нее больше нет. Калаэн кивнул и забыл.
Смерть Андрога зашла в тупик. Дознаватели короля рыли землю носом уже которую неделю, но так и не смогли найти ни единой зацепки, которая указала бы на исполнителя. Ни свидетелей, ни орудия убийства, ни следов магии. Только тело, лежащее у стены в камере, с ножевой раной под подбородком. Удар был профессиональным, точным, без единого лишнего движения. Таким, какой мог нанести только тот, кто убивал не раз и не два.
Фернух.
Калаэн не сомневался. Только Фернух, с его сетью мекешей, с его связями в тюремной страже, с его умением заметать следы, мог организовать это убийство. Но за что? Андрог был его клиентом. Да, предал, попытался перекупить Тень, предложив за нее голову бывшего партнера. Но Фернух, кажется, об этом не знал. Или узнал? .
Калаэн получил три донесения за последнюю неделю: подозрительные люди кружили около дворца, неизвестные пытались подкупить поваров на королевской кухне, а один из камердинеров Акориана вдруг уволился и исчез в неизвестном направлении.
И все это — на фоне того, что расследование заговора топталось на месте, не в силах пробить стену молчания, которую выстроили уцелевшие.
Калаэн отложил перо, откинулся на спинку кресла. Запах дыма, воска и той особенной, горьковатой пряности, которую он начал замечать в кабинете после того, как Тень принесла ему доказательства на Андрога, все еще витал в воздухе. Или ему только казалось.
Он усмехнулся своим мыслям. Фернух. Андрог. Заговор. Аристократы, которые хотели уничтожить короля. А теперь, после смерти главаря, они, видимо, решили, что могут довести начатое до конца. Или просто испугались, что следственная комиссия доберется и до них, и решили действовать на упреждение.
Акориан был в опасности.
Калаэн знал это. Чувствовал кожей, тем самым звериным чутьем, которое не раз спасало ему жизнь на войне. Заговор не умер вместе с Андрогом. Он просто сменил форму. Стал тише, осторожнее, профессиональнее. Те, кто остался, не собирались сдаваться. Они ждали своего часа.
И Калаэн должен был узнать, когда этот час настанет.
Глаза защипало. Он протер их, моргнул. Буквы на докладе Роуча расплывались, складываясь в бессмысленные серые пятна.
«Устал», — подумал Калаэн, откладывая перо. — «Совсем себя загнал. Нужно ложиться».
Он поднялся, и перед глазами поплыли золотистые звездочки. Мир качнулся, пол под сапогами стал вдруг зыбким, ненадёжным. Калаэн ухватился за край стола, подождал, пока головокружение отступит. Бренди, допитый за работой, тянул вниз, но это была не та привычная, уютная тяжесть, что бывает после пары бокалов.
Это было что-то другое.
Он отставил бокал, направился к двери кабинета, ступая осторожно, будто по тонкому льду. Коридор качался, тени от догорающих светильников плясали бесовскую джигу. Калаэн прошёл мимо спальни для гостей, мимо малой гостиной, мимо портретов предков, которые смотрели на него с осуждением, и толкнул дверь в свои покои.
Внутри было темно. Только луна, пробиваясь сквозь неплотно задёрнутые шторы, отбрасывала на пол бледную, дрожащую дорожку.
Он закрыл дверь, прислонился к ней спиной. Сердце колотилось где-то в горле, выстукивая нестройный, рваный ритм. Дракон в груди, дремавший последние часы, вдруг встрепенулся, забился в панике, царапая когтями рёбра изнутри.
Что-то было не так.
Калаэн попытался взять себя в руки, заставил себя дышать глубже, ровнее. Не помогало. Тело отказывалось подчиняться, мышцы наливались свинцовой тяжестью, перед глазами всё плыло, а в голове, вместо привычной ясности, шумело, как в растревоженном улье.
«Бренди», — подумал он, прижимаясь затылком к холодной древесине. — «В бренди что-то было».
Но артефакт на пальце, маленький, почти незаметный, не сработал. Ни яда, ни магической отравы. Тогда что? Он выпил всего один бокал. Один. Этого не могло хватить даже чтобы захмелеть, не то что до такого состояния.
Клара.
Мысль пришла внезапно, острая, как лезвие. Её руки, гладившие его спину. Её взгляд, который он не замечал, потому что думал о другом. О заговоре. О бесконечных докладах и донесениях. Да и когда, положа руку на сердце, он обращал внимание на слуг?
Афродизиак.
Записка Тени всплыла в памяти с пугающей отчётливостью. «Эссенция Эйфории. Бесцветная жидкость с лёгким цветочным ароматом. Вызывает состояние опьянения, помутнение сознания, снижает критическое мышление».
Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Калаэн сжал кулаки, с силой впиваясь ногтями в ладони. Боль, острая, отрезвляющая, на мгновение прояснила сознание. Нужно было позвать Феррана. Нужно было приказать, чтобы Клару задержали, обыскали её комнату, нашли этот проклятый флакон. Нужно было...
Он не успел.
Дверь, которую он только что закрыл, распахнулась с тихим, почти нежным скрипом.
На пороге стояла Клара.
Босая, в одной тонкой ночной рубашке, сквозь которую угадывались очертания полных бёдер и высокой груди. Волосы её, распущенные, русые, падали на плечи мягкими волнами. В свете луны она казалась призраком, видением из того самого дурмана, что затуманивал его рассудок.
Она улыбалась. Призывно, мягко, с той особенной, вкрадчивой нежностью, от которой у Калаэна внутри всё переворачивалось. Только не от желания.
— Ваша светлость, — голос её был тихим, грудным, с хрипотцой. — Вы неважно выглядите. Позвольте, я помогу вам раздеться.
Она шагнула в комнату. Бесшумно, плавно, как кошка. Закрыла за собой дверь, и щеколда, которую он забыл задвинуть, легла в пазы с тихим, зловещим стуком.
— Не надо, — голос его прозвучал хрипло, чужим. — Убирайтесь.
Клара не слушала. Или делала вид, что не слышит. Она шла к нему, соблазнительно виляя бёдрами, и рубашка её, тонкая, почти прозрачная, колыхалась при каждом шаге, открывая длинные, бледные ноги.
— Вам плохо, ваша светлость, — ворковала она, приближаясь. — Я вижу. Вы больны. Я ухаживала за своим дедушкой, когда он болел. Я знаю, что нужно делать.
Калаэн оттолкнулся от двери, сделал шаг в сторону, к кровати. Не потому, что хотел лечь. Потому что ноги не слушались, подкашивались, и он боялся, что упадёт прямо перед ней, и это будет последней каплей, финальным унижением, которого она, наверное, и ждала.
— Я сказал: убирайтесь! — повторил он, и голос его, на этот раз, прозвучал твёрже.
Клара замерла на мгновение. Её лицо, освещённое луной, было спокойным, даже ласковым. Но в глазах, в этих светлых, почти прозрачных глазах, плескалось что-то, от чего у Калаэна внутри всё похолодело.
Расчёт.
Холодный, трезвый расчёт женщины, которая знала, что он не сможет сопротивляться. Что зелье сделает своё дело. Что его тело предаст его, как бы сильно разум ни пытался бороться.
— Ваша светлость, — она сделала ещё шаг. — Не сопротивляйтесь. Вам станет легче. Я обещаю. Я...
— Я сказал: Убирайтесь!
Это был уже не голос. Это был рык. Низкий, горловой, в котором не осталось ничего человеческого. И это было последнее, что он помнил.
* * *
Сознание возвращалось медленно, тяжелыми, рваными толчками, как выброшенная на берег волна, которая никак не желает отступать.
Первым пришло ощущение. Не боль. Что-то более глубокое, костное. Будто всё тело вывернули наизнанку, а потом наспех собрали обратно, перепутав суставы. Каждая клетка гудела, требуя то ли огня, то ли простора.
Голова раскалывалась. Не так, как после боя, когда адреналин глушит боль, а с глухим, металлическим звоном, который, казалось, пульсировал в такт с биением крови.
Калаэн попытался открыть глаза. Веки были тяжёлыми, словно налиты свинцом. Комната плыла, распадалась на смутные пятна света и тени, но он всё же различил знакомые очертания собственной спальни в столичном особняке. Высокий потолок, тяжелые портьеры, приглушённый утренний свет, пробивающийся сквозь щель.
Дом. Он дома. После… после чего?
Он попытался приподняться на локтях, и мир качнулся с новой силой. Пальцы, вцепившиеся в простыню, не слушались. Он поднёс руку к лицу, чтобы растереть переносицу, и замер.
Когти. Вместо аккуратно подстриженных ногтей на его пальцах были жёсткие, хищные, чуть загнутые на концах. Кожа на кистях рук, покрытая мелкими, ещё не успевшими утянуться чешуйками, тускло поблескивала в утреннем свете.
Дракон внутри взвыл, заметался в тесной клетке грудной клетки, требуя выхода, требуя неба, но Калаэн заставил себя дышать. Глубоко. Ровно. Власть. Власть над собственным телом.
Он сел на постели, и голова закружилась с новой силой. Взгляд упал на руки — когти всё ещё не убирались. Чешуя проступала на предплечьях, переливалась в свете, делая его не человеком, а полузверем, вынырнувшим из глубин магического провала.
«Что со мной?»
В горле пересохло так, что язык казался наждаком. Он с трудом сглотнул, чувствуя, как пересохшая глотка саднит при каждом движении.
И тогда он вдохнул.
Это было ошибкой. Нюх, всегда бывший его преимуществом, сейчас ударил с жестокой, беспощадной ясностью.
Первый слой — чужой. Резкий, дешёвый запах мыла, которым пользуется прислуга. Смешанный с потом, с чем-то сладковатым, приторным, что остаётся на коже после пота. Запах женщины.
Второй слой — кровь. Тонкий, металлический, тревожащий. Он смешивался с первым, создавая тошнотворный коктейль, от которого желудок скрутило.
Третий — знакомый, въевшийся в простыни, в подушки, в его собственную кожу. Запах их близости. Потный, горячий, звериный.
Калаэн медленно, словно приговорённый, повернул голову.
На кровати, у самого края, свернувшись клубком и натянув на себя край одеяла, спала женщина. Русые волосы разметались по подушке, полная, белая рука безвольно свисала с кровати. Он узнал её. Клара. Та самая, что строила ему глазки в коридоре, что пыталась зайти в кабинет без спроса.
Взгляд скользнул ниже. На простыне, там, где лежала девушка, темнело багровое пятно. Кровь. И следы их… нет, не любви. Чего-то грубого, поспешного, от чего у него самого внутри всё оборвалось.
Он закрыл лицо руками, и когти, всё ещё не убравшиеся, царапнули кожу на висках, оставив тонкие, болезненные полосы. Голова пульсировала, и в этой пульсации, в этом тумане, он пытался выцепить хоть одно, хоть самое смутное воспоминание.
Вчера он вернулся с арестов, уставшим. Зашел в кабинет. На столе стоял графин с бренди. Он помнил вкус. Сделал глоток. Потом ещё. Но не больше одного бокала. Он никогда не пил больше одного бокала, когда был один. Он контролировал себя. Всегда.
А потом… Потом мир стал странным. Тягучим. Будто время замедлилось, а мысли, наоборот, разбегались, отказываясь собираться в логические цепочки. Его повело. Не от выпитого. От чего-то другого, что вцепилось в него изнутри, разжигая в крови лихорадочный, нестерпимый жар.
И тогда пришла Клара. Он помнил её силуэт в дверях, подсвеченный лампой из коридора. Ночная рубашка, тонкая, почти прозрачная. Он хотел выгнать её, помнил это желание. Приказать убраться, но тело…
Калаэн с силой провёл ладонями по лицу, чувствуя, как чешуя под пальцами становится влажной от пота. Всё, что было дальше, тонуло в мареве. Обрывки, не более. Жар. Её руки, прикосновения. И что-то чужое, тёмное, что выплеснулось из него, сметая остатки контроля.
Дракон внутри зарычал, и в этом рыке было бессилие. Он, Глортейн, потомок первого дракона, позволил себе опуститься до такого. Напился, потерял контроль, переспал с горничной, как последний развратник из дешёвых романов.
Калаэн рывком поднялся с кровати, пошатнулся, схватился за спинку, чтобы не упасть. Когти оставили глубокие царапины на дереве. Он нашарил взглядом штаны, брошенные на полу, натянул их с трудом, чувствуя, как каждый мускул, каждая кость сопротивляются. Чешуя на руках и груди не убиралась. Глаза, он знал это, всё ещё были не человеческими — вертикальные зрачки, хищный блеск. В зеркале напротив он увидел чужое, звериное лицо.
Он обернулся. Клара спала. Спала спокойно, безмятежно, свернувшись под одеялом, обнажив плечо. На простыне, там, где она лежала, виднелась кровь.
Он закрыл глаза на мгновение, чтобы не видеть этого. Но запах, проклятый запах, никуда не делся.
Пошатываясь, не глядя больше на постель, вышел из спальни. Каждый шаг давался с трудом. Когти оставляли царапины на паркете, тело ныло, голова раскалывалась, и только одно желание гнало его вперёд — найти дворецкого. Узнать. Понять. Что с ним случилось вчера? Почему он потерял контроль? И что он наделал.
В коридоре было пусто. Раннее утро, прислуга ещё не встала. Он шёл, держась за стену, и в голове билась одна мысль, тяжелая, как свинец: он должен добраться до кабинета и найти бренди. Тень. Тень писала ему про афродизиак. Он... он должен проверить.
Дверь в кабинет оказалась не заперта. Он толкнул её плечом, шагнул внутрь, и привычный запах кожи, бумаги и воска ударил в ноздри, перебивая на миг тот, тошнотворный, что преследовал его из спальни.
На столе, на том самом месте, где он его оставил вчера, стоял графин с бренди. Рядом — бокал. Тот самый, из которого он пил. Калаэн подошёл, опираясь на столешницу, чувствуя, как ноги подкашиваются. Взял бокал, поднёс к носу. Запах бренди, терпкий, древесный. Ничего постороннего.
Он не доверял своему нюху. Не сейчас, когда голова гудела, а зверь внутри всё ещё метался, не в силах успокоиться. Он отставил бокал, нашарил взглядом шнур вызова, дёрнул.
Где-то внизу, в комнате для прислуги, звякнул колокольчик. Тишина. Секунда. Другая.
В дверь постучали.
— Войдите, — голос его прозвучал хрипло, чужим.
На пороге появился молодой лакей, рыжий, веснушчатый, что работал в доме второй год. Увидев Калаэна — полуодетого, с чешуёй на руках и когтями вместо ногтей, — он побледнел, но не отступил. Только сглотнул и вытянулся по стойке смирно.
— Ва-ваша светлость... — голос его дрожал.
— Феррана, — перебил Калаэн, и каждое слово давалось с трудом, будто он выталкивал их из сжатого горла. — Немедленно.
Лакей кивнул, развернулся и исчез. Калаэн остался стоять, вцепившись в край стола. Графин с бренди стоял на месте, и он смотрел на него, чувствуя, как внутри закипает новая волна ярости. Не на Клару. На себя. На свою слепоту, на свою занятость, на то, что предупреждение Тени осталось без внимания.
Шаги в коридоре. Быстрые, чеканные. Ферран, как всегда безупречный, в тёмном сюртуке, с непроницаемым лицом, замер на пороге. Его взгляд скользнул по лицу Калаэна, по чешуе на руках, по когтям, но ни один мускул не дрогнул.
— Ваша светлость, — голос дворецкого был ровен.
— Бренди, — Калаэн кивнул на графин. — Уберите туда, где его никто не сможет тронуть. И бокал. И всё, что было в графине вчера, — он перевёл взгляд на Феррана. — Если осталось.
Ферран не задал ни одного вопроса. Подошёл к столу, взял графин и бокал, аккуратно, будто они были хрупкими, как яичная скорлупа.
— Клару, — Калаэн заставил себя выговорить это имя, — запереть в моей комнате.
— Слушаюсь, ваша светлость.
— Чистую одежду. Сюда. И вызвать мага Григоруса из столичного сыскного управления. Немедленно. Скажите, что я требую его присутствия по срочному делу.
Ферран склонил голову в коротком, почтительном поклоне.
— Будет исполнено.
Он вышел так же бесшумно, как вошёл, и через минуту в коридоре зашаркали шаги — лакеи, исполняющие распоряжения. Калаэн остался один. Стоял, глядя на пустой стол, где только что стоял графин, и чувствовал, как внутри, там, где дракон метался в тесной клетке, медленно, очень медленно, наступает ледяная, вымораживающая пустота.
Он не помнил, как надел чистую одежду. Лакей — другой, не рыжий, а темноволосый, с острыми скулами — помогал ему, стараясь не смотреть на когти, на чешую, которая ещё не сошла. Калаэн застегнул рубашку, натянул штаны, и в каждом движении чувствовал чужую, липкую помощь, от которой хотелось зарычать.
— Ступайте, — сказал он, когда последняя пуговица легла на место.
Лакей выдохнул, поклонился и исчез.
Калаэн подошёл к зеркалу, висевшему в простенке между окнами. Из серебряной глади на него смотрел незнакомец. Глаза — вертикальные зрачки, янтарная радужка. Чешуя на скулах, на шее, на руках. Он попытался убрать её, заставить тело подчиниться, вернуть человеческий облик. Дракон внутри взревел, желая того же, но отчего то не мог. Чешуя не уходила. Только когти, чуть-чуть, втянулись, став похожими на слишком длинные, жёлтые ногти.
— Крег, — прошептал он, отворачиваясь от зеркала.
Он вышел в коридор и направился к своей спальне. Каждый шаг давался с трудом. Ноги дрожали, голова раскалывалась, но он шёл, потому что должен был. Должен был посмотреть ей в глаза. Должен был услышать, что она скажет. Должен был понять, как это случилось.
У дверей его комнаты стояли двое лакеев. Увидев его, они вытянулись, отступили, пропуская.
— Она там? — спросил Калаэн.
— Так точно, ваша светлость, — ответил старший, тот, что держал в руке ключ. — Заперта. Не шумит. Сидит тихо.
Калаэн кивнул. Взял ключ, вставил в замочную скважину. Повернул. Толкнул дверь.
В комнате пахло всё тем же — потом, кровью, дешёвым мылом. И ещё чем-то новым, острым, от чего у него внутри всё сжалось. Страх. Клара боялась. Он почувствовал этот запах, едва переступил порог.
Она сидела на краю кровати, всё в той же ночной рубашке, накинув на плечи одеяло. Волосы её были растрёпаны, лицо бледно, под глазами залегли тени. Увидев его, она вскочила, прижимая одеяло к груди, и отступила к стене.
— Ваша светлость... — голос её дрожал, срывался. — Я... я не знаю, что случилось... Вы... вы были сами не свои... Я хотела помочь, а вы...
Калаэн слушал, и каждое слово падало в тишину тяжелым, липким комом. Он смотрел на неё и не чувствовал ничего. Ни гнева. Ни отвращения. Только пустоту.
— Молчите, — сказал он, и голос его, хриплый, сдавленный, прозвучал в тишине глухо, чужеродно.
Клара замолчала. Прижалась спиной к стене, вцепившись в одеяло. Глаза её, широко открытые, смотрели на него с ужасом, в котором читалась не только боязнь наказания, но и что-то другое. Что-то, чему он не мог подобрать названия.
— Вы подлили мне в бренди зелье, — сказал он, и это был не вопрос.
— Нет! — Клара дёрнулась, и одеяло едва не соскользнуло с плеч. — Ваша светлость, клянусь, я... я не знаю, о чём вы...
— Флакон в вашей тумбочке, — перебил он. — «Эссенция Эйфории». Афродизиак. Его найдут. Уже ищут.
Клара побледнела так, что стала белее простыни. Губы её задрожали, и она, не в силах больше стоять, опустилась на кровать, закрыв лицо руками.
— Я... я не хотела... — голос её сорвался на всхлип. — Я думала... я думала, если вы... если мы... вы обратите на меня внимание... вы...
— Вы решили меня опоить, — закончил за неё Калаэн, и голос его был спокоен. Страшно спокоен. — Чтобы я переспал с вами. А потом... что? Вы думали, я сделаю вас своей любовницей?
Клара молчала. Только плечи её тряслись, и всхлипы, глухие, сдавленные, разрывали тишину. Калаэн смотрел на неё, и внутри, там, где только что была пустота, начинало закипать что-то тяжёлое, горькое.
— Вы даже не представляете, что наделали, — сказал он. — Вы... вы отравили меня. Потеря контроля для дракона — это... — он не договорил, потому что слова застревали в горле.
Он отвернулся, прошёлся по комнате, останавливаясь у окна. За стеклом уже взошло солнце, и его лучи, холодные, зимние, падали на заснеженный сад, делая его похожим на картинку из детской книжки. Мир был прекрасен. И рушился.
— Маг Григорус будет здесь через час, — сказал он, не оборачиваясь. — Вы расскажете ему всё. Кто надоумил. Где взяли зелье. Что планировали. А потом — рудники. Северные. На всю жизнь. Это за покушение на представителя древнего рода и отравление.
Клара всхлипнула. Всхлип этот был громким, почти истеричным, и в нем не было того театрального надрыва, какой бывает у женщин, привыкших манипулировать слезами. Было настоящее, животное отчаяние.
— Ваша светлость... — голос ее сорвался на фальцет, и она заговорила быстро, захлебываясь словами, боясь, что он уйдет, не дослушав. — Ваша светлость, умоляю... Я не хотела... Я не знала, что это так... Я думала, он просто поможет мне... Я думала, вы обратите на меня внимание, и...
— Вы отравили меня, — перебил Калаэн, и голос его, все так же ровный, спокойный, был страшнее любого крика. — Вы подмешали в мое питье зелье, которое лишает человека воли. Это преступление. По законам Дастрии — каторга. На всю жизнь. Вам повезло, что я не потребую для вас смертной казни.
— Но я... — Клара всхлипнула, вытирая слезы тыльной стороной ладони. — Я не хотела вам зла, ваша светлость! Я... я хотела как лучше! Я...
— Как лучше? — Калаэн резко обернулся, и Клара, увидев его лицо — вертикальные зрачки, чешую на скулах, когти, которые он не мог убрать, — вжалась в стену, зажмурилась, будто ожидая удара. — Вы знаете, что потеря контроля для дракона — это смерть для тех, кто рядом? Если бы я трансформировался... если бы я потерял себя... Вы бы не проснулись, Клара. Вы были бы мертвы. И не только вы. Те, кто спал в соседних комнатах. Те, кто был внизу, на кухне. Все, кто был в этом доме.
Клара замерла. Даже дышать перестала. Только глаза ее, расширенные, полные ужаса, смотрели на него, и в них не было ничего, кроме того первобытного, животного страха, который бывает у человека, только что понявшего, что он стоял на краю пропасти.
— Я... я не знала, — прошептала она. — Мне никто не говорил...
— Вам никто не должен был говорить, — Калаэн отвернулся, потому что не мог больше смотреть на ее лицо. — Вы взрослый человек. Вы должны были думать. Но вы думали только о себе. О том, как залезть в постель к хозяину. О том, как получить то, на что не имеете права.
Он замолчал. Стоял у окна, глядя на сад, на снег, на голые ветки старого каштана, и чувствовал, как внутри, там, где дракон метался в тесной клетке, медленно, очень медленно, наступает ледяная, вымораживающая пустота. Мысль о рудниках была правильной. Справедливой. Законной. Но внутри, где-то глубоко, шевелилось что-то, чему он не мог подобрать названия. Жалость? Нет. Скорее, понимание того, что эта девушка, такая никчемная, такая пустая, только что едва не сломала ему жизнь.
Клара заплакала. Тихо, всхлипывая, закрыв лицо руками. Плечи ее тряслись, и этот плач, беззвучный, отчаянный, был хуже любых слов.
— А если я беременна? — выкрикнула она вдруг. Голос ее, сорванный, хриплый, прозвучал в тишине комнаты как выстрел.
Калаэн замер. Кровь отлила от лица, сделала его белым, как снег за окном. Он медленно, очень медленно, повернулся к ней.
— Что? — спросил он, и голос его был чужим, незнакомым.
— Беременна, — повторила Клара, и в ее глазах, заплаканных, красных, мелькнуло что-то, чему он не мог подобрать названия. Надежда? Отчаяние? Или то самое, холодное, расчетливое, что заставило ее подсыпать ему зелье в бренди. — Ночь была... вы были... это могло случиться. Вы позволите своему ребенку расти в рудниках, ваша светлость? Вы позволите, чтобы он... чтобы она... родилась у матери в кандалах?
Калаэн стоял, глядя на нее, и чувствовал, как желваки на скулах ходят ходуном, как когти впиваются в ладони, как дракон внутри ревет, требует вырваться, вцепиться ей в горло, заставить замолчать. Еще мгновение, и он сорвется. Еще секунда — и он сделает то, о чем пожалеет. Он заставил себя дышать. Глубоко. Ровно. Так, как учил себя на войне, когда враг был в двух шагах, а времени на раздумья не оставалось.
Она была права.
Мысль эта была горькой, липкой, она въедалась в сознание, как дым въедается в одежду. Она могла забеременеть. Эта девушка, которая его отравила, которая подло, трусливо влезла в его постель, могла уже носить под сердцем его ребенка. Ребенка, который не просил появляться на свет. Ребенка, который не виноват в том, что его мать — преступница.
— Вы останетесь в этом доме, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, сдавленно. — В отдельной комнате под надзором. Через месяц лекарь определит, беременны вы или нет.
Клара замерла. Дышала часто, рвано, и глаза ее, расширенные, влажные, смотрели на него с надеждой, от которой у него внутри все переворачивалось.
— А если... — голос ее сорвался. — Если да?
Калаэн сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, пробивая кожу. Боль, острая, привычная, вернула способность думать.
— Если вы беременны, — сказал он, и каждое слово давалось с трудом, будто он выталкивал их из сжатого горла, — вы родите ребенка. А потом... потом отправитесь на рудники отбывать наказание. Ребенок останется со мной. Я воспитаю его. Он ни в чем не будет нуждаться. Но он никогда не узнает, кто его мать. А вы... вы никогда не увидите его. Ни разу. До конца своей жизни.
Клара смотрела на него. В ее глазах, расширенных, полных ужаса, надежда умирала, сменяясь чем-то другим. Пониманием. Тем самым, холодным, расчетливым пониманием, что она проиграла. Что игра, в которую она ввязалась, была не просто опасной. Она была смертельной. Что цена, которую она заплатит, — это не рудники, не кандалы, не каторжный труд. Это ее ребенок. Которого у нее отнимут. Которого она никогда не увидит.
— Вы не можете, — прошептала она. — Это... это жестоко. Это...
— Это закон, — перебил Калаэн, и голос его зазвенел сталью. — Вы совершили преступление. Вы ответите за него. Но ребенок не виноват. Он будет жить в тепле, в сытости. С лучшими учителями, с лучшим будущим, которое я смогу ему дать. Но вы никогда его не увидите.
Он отвернулся. Не мог больше смотреть на ее лицо, на слезы, на этот ужас, который она, возможно, не притворялась. Шагнул к двери, взялся за ручку.
— Ваша светлость! — крикнула Клара в спину. Голос ее, сорванный, хриплый, разнесся по комнате. — Ваша светлость, умоляю! Пожалейте!
Калаэн замер на пороге. Не обернулся. Стоял, вцепившись в ручку, и чувствовал, как внутри, там, где дракон метался в тесной клетке, что-то рвется. Плачет. Умирает.
— Вы должны были думать об этом раньше, — сказал он тихо. — Когда покупали зелье. Когда подливали его в мой бокал. Когда раздевались. Вы думали только о себе, Клара. О своем удовольствии. О своей выгоде. А теперь... теперь будете отвечать.
Он открыл дверь. Шагнул в коридор. За спиной, сквозь всхлипы и рыдания, услышал, как она упала на колени. Как забилась в истерике, выкрикивая что-то бессвязное, умоляющее, полное отчаяния. Он не обернулся. Не мог. Потому что знал: если обернется, если увидит ее сейчас, сломленную, раздавленную, то, возможно, дрогнет. А дрогнуть не имел права.
Лакеи у дверей стояли бледные, вытянувшись во фрунт. Ни один не проронил ни слова. Только переглянулись, когда Калаэн, проходя мимо, бросил короткое:
— Запереть. И чтобы никто к ней не входил, кроме госпожи Грейс. Еду передавать через окошко.
— Слушаюсь, ваша светлость, — ответил старший, и голос его дрожал, но в этом дрожании было не только послушание, но и то самое, человеческое, от чего Калаэн вдруг почувствовал себя... грязным.
Он зашагал прочь. В кабинет. Туда, где можно было закрыть дверь, сесть в кресло, уставиться в огонь и попытаться не думать. Не думать о том, что он натворил. Не думать о том, что внутри этой девушки, возможно, уже зародилась новая жизнь. Не думать о том, что эта жизнь — его кровь. И что он, еще минуту назад готовый отправить ее мать на каторгу, не знал, что с этой жизнью делать.
В кабинете было темно. Камин догорел, и только угли тлели, отбрасывая на стены багровые, зыбкие тени. Калаэн опустился в кресло, откинул голову на спинку, закрыл глаза. Внутри было пусто. Выморожено. Выжжено.
— Крег, — прошептал он, и слово это, единственное, которое мог сейчас произнести, повисло в тишине, как молитва. — Крег...
Он не знал, что будет дальше. Не знал, беременна Клара или нет. Не знал, сможет ли он когда-нибудь простить себе эту ночь. Не знал, как посмотрит на него Тень, когда узнает. А она узнает. Обязательно. Потому что такие вещи не остаются тайной. Слуги увидят, разболтают. Аристократы, которые ищут сплетни, чтобы скрасить скуку, подхватят. И она узнает. Что он, генерал, дракон, потомок древнего рода, переспал с горничной. Что эта горничная, возможно, носит под сердцем его ребенка.
Калаэн сжал подлокотники кресла так, что дерево жалобно скрипнуло. Дракон внутри завыл, заметался, требуя выхода, требуя неба, требуя забыться. Но он не мог. Не имел права. Потому что завтра нужно было ехать во дворец. Докладывать королю о результатах расследования. Убеждать Акориана, что заговорщики схвачены, что опасность миновала. Что он, Калаэн Глортейн, верный пес своего короля, сделал всё, чтобы трон остался в безопасности.
А сам...
Он усмехнулся. Коротко, безрадостно.
В окно стучал снег. Мелкий, колючий, он бился о стекло, и этот звук был единственным, что нарушало тишину. Где-то внизу, в кухне, звякнула посуда. Залаяла собака. Дом жил своей жизнью, равнодушный к тому, что в его стенах только что рухнуло что-то важное.
Калаэн открыл глаза. В камине догорали последние угли. Скоро, совсем скоро, наступит новый день. И нужно будет вставать. Идти. Делать. Жить.
Но сейчас... сейчас он позволит себе эту маленькую слабость. Просто сидеть и смотреть, как огонь умирает. И ждать. Чего — он и сам не знал.
В коридоре послышались шаги. Приглушенные, осторожные, словно их обладатели боялись потревожить тишину. А потом голоса. Ну конечно... слуги уже все обсуждали! Калаэн закрыл глаза, прислушиваясь.
— ...такой ужас, — голос госпожи Грейс, экономки, прозвучал приглушенно, но в этой тишине, в этом полумраке коридора, каждое слово было слышно, как выстрел. — Я никогда... за тридцать лет службы... никогда...
— Я знаю, — голос Феррана был ровным, спокойным, но в этой ровности слышалась та самая, ледяная усталость, которая бывает у людей, переживших нечто, чего не пережить. — Но мы не можем изменить того, что случилось.
— А этот ребенок... если она беременна... — Госпожа Грейс всхлипнула.
— Не наше дело, — перебил Ферран. — Его светлость распорядился. Мы подчиняемся. А вас я попрошу заняться тем, чтобы дать объявление о поиске двух новых горничных.
— А почему двух? — голос госпожи Грейс дрожал.
— Аса Рейни сегодня утром попросила расчет. Собрала девочку и уже ушла.