Глава 44. Приглашение было лишним

Месяц тянулся медленно, как патока в зимний холод.

Особняк на улице Алетьери стоял, окутанный невидимым магическим куполом, который Калаэн приказал наложить на второй день после той ночи. Поле было слабым, незаметным для обычного человека, но для Клары — непреодолимым. Она могла ходить по дому, по двору, по конюшне, но стоило ей приблизиться к воротам, как магия мягко, но настойчиво отталкивала её назад, не позволяя сделать и шага за пределы невидимой границы.

Держать её запертой в одной комнате оказалось проблематично. Клара плакала, билась в истерике, требовала разговора с его светлостью, грозилась, что расскажет всё газетчикам, если её не выпустят. Калаэн, услышав об этом от Феррана, только усмехнулся.

— Расскажет, — сказал он, глядя в окно на заснеженный сад. — И что? Кто ей поверит? Горничная, которая опоила хозяина любовным зельем, а потом обвинила его в насилии? Её же первую и посадят.

Ферран, стоявший у двери, не проронил ни слова. Только склонил голову, принимая решение.

Клару переселили в комнату рядом с прачечной. Маленькую, тесную, с одним окном, выходящим во внутренний двор. Там же находилась Хелра, которая косилась на новую соседку с недоверием и плохо скрываемым презрением.

— Будешь помогать, — сказала ей госпожа Грейс, сухо и без тени сочувствия. — Бельё стирать, полы мыть, посуду перебирать. Работа найдётся.

Клара пыталась спорить, но Ферран, стоявший за спиной экономки, посмотрел на неё так, что она замолчала и опустила глаза.

Так и жила она теперь, внизу, под неусыпным надзором старой прачки, которая не спускала с неё глаз. Ей запретили подниматься наверх, появляться в парадных комнатах, разговаривать с другими слугами. Еду приносили в комнату. Письма не разрешали писать. Гости, если и приходили, не знали о её существовании.

Калаэн, глядя на это из окна своего кабинета, чувствовал странное, непривычное облегчение. Не потому, что Клара была наказана. А потому, что она была под контролем. И не могла наделать новых глупостей.

Всё, что ей оставалось, — ждать.

Ждать, когда придёт лекарь. Ждать, когда подтвердится или опровергнется её беременность. Ждать своего приговора.

Лекарь приехал сегодня.

Калаэн стоял у окна, глядя, как из кареты выходит сутулый старик в поношенном плаще. Эсмар. Тот самый, что лечил его в Прельоре. Тот, что перевязывал Тень, когда она вернулась с задания.

— Ваша светлость, — Эсмар поклонился, входя в кабинет. — Мне сказали, речь идёт об осмотре... деликатном?

— Да, — Калаэн не обернулся. — Женщина внизу. Клара, бывшая горничная. Нужно определить, беременна она или нет.

Эсмар не задал лишних вопросов. Только кивнул и вышел, сопровождаемый Ферраном.

Калаэн остался один. Стоял у окна, глядя на сад, на снег, на голые ветки старого каштана, и ждал.

Время тянулось медленно. Каждое мгновение длилось час, каждый час — вечность. Он слышал, как где-то внизу хлопнула дверь. Как зашаркали шаги по лестнице. Как приглушённые голоса — Эсмара, госпожи Грейс, Феррана — смешались в неразборчивый, тревожный гул.

А потом — тишина.

Калаэн сжал край подоконника так, что побелели костяшки.

В дверь постучали.

— Войдите, — голос его прозвучал ровно, спокойно, но в этой спокойствии было что-то, от чего Ферран, вошедший в кабинет, замер на пороге, не решаясь подойти ближе.

— Ваша светлость, — дворецкий говорил тихо, осторожно, будто боялся, что каждое слово может стать бомбой. — Лекарь Эсмар закончил осмотр. Клара... не беременна.

Калаэн выдохнул.

Так, будто не дышал весь этот час.

Так, будто с его плеч свалилась гора, которую он тащил десять дней.

Он отвернулся от окна, прошёлся по кабинету, остановился у камина, где догорали последние угли. Внутри, там, где только что было пусто и выморожено, медленно, очень медленно, разливалось что-то тёплое, почти забытое. Облегчение.

Не будет ребенка.

Не будет этого проклятого, нежеланного, непрошеного дитя, которое связало бы его с этой женщиной на всю жизнь. Не будет скандала. Не будет позора. Не будет того, что он так боялся.

— Ваша светлость, — голос Феррана вырвал его из раздумий. — Что прикажете делать с Кларой?

Калаэн замер. Посмотрел на огонь, на угли, которые догорали, превращаясь в пепел.

— Освободить, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, чужим. — Дать денег. Сколько попросит, но не больше сотни руделов. И чтобы убралась из города. Навсегда. Если она появится снова — вызову стражу.

Ферран склонил голову.

— Слушаюсь, ваша светлость.

— И... — Калаэн помолчал, собираясь с мыслями. — Пусть подпишет бумагу о неразглашении. Под магическим обязательством. Чтобы никому ни слова. Ни про зелье, ни про ту ночь, ни про... ничего. И... пожалуй пусть все ее подпишат. Вся прислуга.

— Будет исполнено.

Дворецкий вышел, притворив за собой дверь. Калаэн остался один.

Стоял у камина, глядя, как огонь пожирает последние поленья, и думал о том, что он сделал. Что чуть не сделал. Что могло бы быть.

Если бы она забеременела...

Он отогнал эту мысль, не дав ей оформиться. Слишком страшно. Слишком больно.

За этот месяц он успел остыть. Успел подумать. Успел понять, что скандал сейчас ни к чему. Не представлял, что будет испытывать его семья, когда этот случай начнут обсуждать в светских салонах. Не представлял, как посмотрят на него отец и мать. Как улыбнётся сестра, делая вид, что ничего не случилось. Как отвернутся старые друзья, боясь быть замешанными в грязной истории.

Сейчас, благодаря магическому куполу и молчанию прислуги, случившееся удалось удержать только внутри его дома. Ни одна сплетня не просочилась за пределы особняка. Ни один газетчик не написал ни строчки. Ни один аристократ не перешёптывался за спиной.

Но если бы он потребовал расследования, если бы настоял на наказании, история вылезла бы наружу. Обязательно. Такие вещи не остаются тайной, когда в дело вмешиваются дознаватели, судьи, адвокаты. Кто-то продал бы информацию газетчикам. Кто-то рассказал бы из мести. Кто-то просто не смог бы держать язык за зубами.

А потом... потом его враги — а они были, у каждого, кто близок к трону, есть враги — ухватились бы за эту историю, как собака за кость. «Генерал Глортейн, герой войны, опоен горничной. Потерял контроль. Чуть не убил женщину. А теперь пытается замять дело». И это было бы правдой. Только правдой, вывернутой наизнанку, поданной под нужным соусом, разжёванной и вложенной в рты тем, кто жаждал скандала.

К тому же... Акориан.

Мысль о короле была горькой, липкой, она въедалась в сознание, как дым въедается в одежду. Акориана пытались выставить чудовищем. Заговорщики хотели, чтобы народ увидел в нём не короля, а безумного зверя, которого нужно уничтожить. И если бы сейчас, на фоне этого, всплыла история о том, что дракона — пусть не короля, но тоже дракона — смогли опоить, лишить воли, заставить потерять контроль...

Калаэн сжал кулаки так, что ногти впились в ладони.

Нет. Не сейчас. Не тогда, когда Акориан только начал восстанавливать доверие народа. Не тогда, когда заговорщиков ещё не всех поймали. Не тогда, когда в столице было неспокойно.

Он не имел права рисковать. Не имел права подставлять друга.

Значит, Клара уйдёт. Получит деньги, подпишет бумагу о неразглашении и исчезнет. Навсегда. А он... он сделает вид, что ничего не случилось. Будет жить дальше.

Калаэн оттолкнулся от подоконника, прошёлся по кабинету. Сделать вид, что ничего не случилось. Будто это возможно. Будто можно забыть, как проснулся с когтями вместо пальцев. Будто можно вытравить из памяти запах чужой крови на простынях.

Он остановился у стола. Взгляд упал на мертвый ящик.

Артефакт был пуст.

Он знал это. Знал, потому что проверял каждое утро. И каждый вечер. И каждый раз, когда оставался один в этом кабинете, среди бумаг и донесений, среди запаха дыма и воска, который так напоминал о ней.

Она не писала.

Весь этот месяц — ни одной записки. Ни одного «привет», ни одного колкого замечания о том, что он опять кормит Герцога со стола. Молчание. Глухое, непробиваемое, как стена.

Он заслужил. Она же его предупредила. А он...

Калаэн сел в кресло, откинулся на спинку. Закрыл глаза. Внутри, там, где дракон метался в тесной клетке, было тихо. Зверь устал. Забился в угол и ждал. Тоже. Чего-то.

А чего ждал он сам?

Сесть обратно в кресло не смог — ноги сами понесли к окну, к камину, к двери, снова к окну. Он метался по кабинету, как зверь в клетке, и дракон внутри, почуяв его настроение, забился, зарычал, требуя выхода.

Калаэн заставил себя остановиться.

Прислонился лбом к холодному стеклу. За окном падал снег. Крупный, пушистый, он укрывал сад белым одеялом, делая мир чистым, невинным, будто ничего не случилось.

А случилось.

Всё.

Он закрыл глаза. Представил её. Он так и не увидел её настоящую. Так и не узнал, что скрывается под тканью, которую поклялся никогда не срывать.

А хотел.

Крег, как же он хотел.

Не только тело. Не только ту близость, которую она ему позволила и которую он, идиот, испортил, попытавшись взять больше, чем давали. Он хотел... её. Всю. С этой проклятой маской, с кинжалами, с молчанием, с её нелепой, трогательной заботой о рыжем коте.

Он хотел сидеть с ней у камина, пить вино, молчать. Просто молчать, чувствуя её тепло рядом. Хотел защищать её. От Фернуха, от прошлого, от этого проклятого мира, который так её изломал.

Но он не имел права.

После того, что случилось... после того, как он позволил себя опоить, потерял контроль, едва не убил женщину... после того, как проснулся с когтями вместо пальцев и запахом чужой крови на простынях... какое право он имел на неё?

Она не простит. Она не должна.

Калаэн оттолкнулся от окна, подошёл к столу. Сел. Взял перо, обмакнул в чернильницу. И замер.

Что писать? «Прости, я был дураком»? Слишком поздно. «Вернись, я скучаю»? Слишком жалко. «Ты нужна мне»? Правда, но какая разница?

И все же... И все же она нужна ему. Он пригласит ее на ужин. Простой дружеский ужин. Они так и не отпраздновали победу вместе. И она вложила в нее едва ли не больше его самого. Вот только ей никаких почестей никто не оказал. Значит окажет он. Сегодня.

Пусть придёт в маске. Пусть молчит. Пусть смотрит своими чёрными, бездонными глазами и не верит ни одному его слову. Пусть ненавидит. Пусть презирает. Пусть даже кинжал приставит к горлу, если захочет.

Только пусть придёт.

Он послал ей приглашение через мертвый ящик. И через час, заглянув в него, убедился, что оно исчезло.

Он отдал четкие распоряжения экономке. Ужин на двоих в малой столовой, выходящей в сад. Лучшее вино из погребов. Цветы. Никакой прислуги без вызова. Он не собирался поражать ее роскошью — он хотел создать обстановку, где можно просто поговорить. Поблагодарить.

«Держать дистанцию... не приставать...» — мысленно повторил он ее негласное правило. Он давал себе слово. Никаких намеков, никакого давления. Просто ужин. Просто благодарность. Может быть, за этим последует что-то большее, но это будет ее выбор. Всегда ее выбор.

Он ждал.

Стол был накрыт безупречно. Хрусталь сверкал в свете канделябров, серебро отливало матовым блеском. Аромат жареного мяса и свежего хлеба смешивался с запахом цветов. За окном сгущались сумерки.

Четверть часа. Он отпивал вино, стараясь сохранять спокойствие. «Опаздывает. Все в порядке, у нее могли быть дела».

Полчаса. Еда остывала. Его собственная, отложенная тарелка, казалась ему упреком. Настроение, сначала приподнятое и полное надежды, стало тяжелеть, как свинец.

«Может, ее что-то задержало?»

Он уже собирался позвать камердинера за мертвым ящиком, когда дверь в столовую тихо открылась. Но вошел не призрачный силуэт в маске, а старый камердинер, державший на серебряном подносе маленький, знакомый листок пергамента.

— Прошу прощения, ваша светлость. Это только что доставили.

Сердце Калаэна упало. Он узнал этот четкий, изящный почерк еще до того, как взял записку. Бумага была холодной на ощупь. Он развернул ее. Слова, выведенные темными, безжалостными чернилами, обожгли его:

«Не жди. Приглашение было лишним. Нам нельзя выстраивать отношения иные, чем профессиональные. Я не смогу тогда выполнять твои задания, как и ты не сможешь отправлять меня на них, ведь меня могут убить. И что тогда?»

Он перечитал эти строки снова и снова. В них не было ни капли сожаления. Только холодная, железная логика. И смертельный риск, на который она указала с убийственной прямотой. «...И меня могут убить». Это была не отговорка, а констатация факта ее существования. Ее жизнь висела на волоске каждую секунду, и любая эмоциональная привязанность, любая слабина могла стать той самой нитью, которую перережут.

«И что тогда?» — этот вопрос повис в тишине столовой, полной ненужной теперь еды и угасших надежд. Что тогда? Его армия лишится своего лучшего шпиона. Королевство — своего невидимого щита. А он... он лишится ее. Навсегда.

Он медленно смял записку в кулаке. Гнев? Нет. Была лишь горечь понимания. Она была права. Она всегда была права. Их миры были разделены не только маской, но и самой сутью их бытия. Он — герой на свету, она — тень, для которой свет равносилен смерти.

Калаэн откинулся на спинку стула и потушил свечу на столе перед собой. Потом другую. Комната погрузилась в полумрак. Он сидел один в темноте, слушая, как за стенами поместья гремит город, и понимал, что его победа обернулась самым сокрушительным поражением. Крепость, которую он надеялся взять терпением и уважением, оказалась неприступной не по причине высокомерия, а потому, что за ее стенами скрывалась хрупкая жизнь, которую он, своей настойчивостью, мог ненароком разрушить.

— Как пожелаешь, Тень. Как пожелаешь.

Конец первой книги