Глава 6. Предложение
Спать нельзя.
Мысль пульсировала в висках в такт толчкам повозки. Нельзя. Ни в коем случае.
Тень сидела, привалившись спиной к борту, и сжимала в руке кинжал. Глаза слипались. Веки налились свинцом, и каждое моргание длилось на мгновение дольше предыдущего. Еще чуть-чуть, и она просто провалится в эту черную, манящую пустоту.
Щиплет.
Заклятие старого лекаря работало. Она чувствовала, как края раны стягиваются, как ткань восстанавливается под действием магии. Но вместе с лечением приходила боль. Не острая, нет. Тянущая, настойчивая, которая запускала свои щупальца под ребра и напоминала о себе при каждом толчке.
Спасибо ему. Если бы не эта боль, она бы уже спала.
А спать нельзя.
Она втянула воздух, медленно, бесшумно, позволяя запахам заполнить ноздри. Пахло деревом, пылью, прелой соломой. И людьми. Много людей. Солдаты снаружи, возница на козлах, кто-то из офицеров прошел мимо, совсем близко.
Их запахи были спокойными. Ни следа враждебности, ни напряжения, ни того особенного, въедливого аромата, который всегда сопровождает намерение причинить вред.
Они не хотели ей зла.
Нюх не врал никогда. Эмоции, намерения, даже смутные желания имели свой запах. Каждый человек пах по-своему, и каждый оттенок этого запаха был для нее открытой книгой. Сейчас книги говорили, что она в безопасности. Эти люди не тронут ее. Им нет до нее дела.
«Ты в безопасности», — шепнул внутренний голос, усталый и почти умоляющий. «Генерал приказал. Тебя не тронут. Ты можешь поспать».
Она мысленно задвинула этот голос подальше, туда, где держала все свои слабости. Генерал. Приказал. Ха. Она слишком хорошо знала цену приказам. И слишком хорошо знала, что случается с теми, кто им доверяет.
Она слишком хорошо помнила Валенмина. Тот пах... правильно. Влюбленностью, надеждой, искренней заботой о Таймиле. А потом продал их всех за собственную шкуру.
Повозка тряхнуло на ухабе, и Тень зашипела сквозь зубы, прижимая руку к боку. Под тканью рубашки проступило что-то влажное. Сукровица, выступившая от напряжения.
За тонкой тканью тента, отделявшей ее от остального мира, слышались голоса солдат. Те, кто ехал верхом рядом с повозкой, те, кто шагал по обочине дороги, перебрасываясь ленивыми, дорожными разговорами.
— ...видел? Я своими глазами видел. Ведет она его, значит, Лоркана этого, а у него морда белая, как мука, и поджилки трясутся. А она его под ребро ножичком...
— Да врешь ты.
— Чтоб я сдох! Капитан Свенд потом рассказывал: заходит он в шатер, а там эта... в маске. Стоит. А на столе, мать честная, башка человеческая в мешке!
— Да ну на хрен...
— Клянусь! И кровь с этого мешка на пол капает. А генерал стоит спокойный такой и говорит: «Лоркан — предатель, взять его».
Голоса стихли на мгновение, переваривая услышанное. Тень слушала, и уголок ее губ под платком дрогнул в усмешке. Легенда обрастала подробностями. Это хорошо. Чем страшнее слухи, тем меньше желающих сунуться.
— А чего ее потом в повозку грузили? Ранили, что ли?
— А ты думал, баба — она и есть баба. Не мужик, чай. Видать, зацепили все-таки, когда голову-то отрезала.
— Так это она того... сама?
— А кто ж? Не генерал же. У него руки чистые, он только приказывает.
Тень прикрыла глаза. Снова эта проклятая слабость. Веки дрожали, и каждый толчок повозки отправлял ее в короткое, опасное забытье, из которого она выныривала с бешено колотящимся сердцем.
— Да тихо вы, — вмешался третий голос, постарше, с хрипотцой. — Я вот что скажу. Вчерась, когда на привал встали, я мимо офицерских палаток шел. А они, Хагерт с Микаэлем, у огня сидели и про что-то гудели вполголоса. Думали, никого нет.
— И чего? — заинтересовался молодой.
— А то. Про склад этот, что у ахнастанцев рванул. Не просто так полыхнуло у них.
— А что не так?
— А то, что это она была. Это она склад тот самый взорвала. Ахнастанцы без пушек остались, потому и побежали как зайцы. А мы теперь их гоним.
— Да ладно врать-то...
— Чтоб мне пусто было! А ты думал, за что ее сам генерал в своей повозке повез? — хриплый понизил голос до заговорщицкого шепота. — Не за красивые же глаза. Она одна нам всю кампанию спасла, мужики. Баба. А вы ржете.
Повисла тишина. Даже шаги на дороге, кажется, стали тише.
— Ни хрена себе... — выдохнул наконец второй голос.
Голоса замолчали надолго. Тень слышала только скрип седел, чавканье копыт по размокшей дороге да свое собственное дыхание, которое никак не желало становиться ровным.
— А я бы такой, — вдруг сказал молодой, и в голосе его прорезалась мальчишеская, искренняя убежденность, — я бы такой памятник поставил. Честное слово. Чтоб все знали.
— Кому — «такой»? — не понял второй.
— Да ей! — молодой, кажется, даже рукой махнул куда-то в сторону повозки. — Которая там лежит. Пусть и страшная, пусть в маске. Зато наша. И таких, как Лоркан, на нож насаживает.
Тень замерла.
Простая, наивная фраза, сказанная каким-то мальчишкой, который еще, наверное, и не нюхал настоящей войны, вдруг ударила сильнее любого кинжала.
«Зато наша».
Она не была «их». Она вообще ничья не была. Она была сама по себе. Одиночка, наемница, тень, которая выполняет работу и уходит в ночь. У нее больше не было родины, не было армии, не было товарищей. Была только Налла.
Но сейчас, слушая этот разговор, чувствуя, как где-то там, за тонкой тканью тента, простые люди обсуждают ее как свою, как защитницу, как ту, кто «наших не бросает»...
Щиплет.
Тень закусила губу, прогоняя наваждение. Сентиментальность. Опасная, ненужная сентиментальность. Она не для того выжила, чтобы раскисать от слов какого-то сопливого пехотинца. Но внутри, там, где жила та самая человечность, которую она так старательно душила годами, что-то дрогнуло. И свернулось клубочком, согревая изнутри.
— ...тихо вы! — рявкнул вдруг хриплый голос. — Кто там треплется про бабу в маске? А ну цыц! Генерал сказал язык за зубами держать! Забыли устав?
— Да мы ж ничего...
— Я сказал — молчать! Не вашего ума дело, кто там и что. Служить надо, а не языками чесать.
Голоса стихли, как по команде. Слышно было только, как хриплый, видимо, унтер или сержант, выговаривал кому-то вполголоса, матом, сочно и профессионально.
Повозка качнулась сильнее, и Тень едва не клюнула носом. Глаза слипались с ужасающей быстротой. Рана щипала, но боль притупилась, стала привычной, фоновой.
Спать нельзя.
Она сжала кинжал сильнее. Провела большим пальцем по лезвию, чуть надавила. Острая, короткая боль прояснила сознание ровно настолько, чтобы она снова могла открыть глаза.
За тканью тента тянулась дорога, мелькали ноги лошадей, сапоги идущих солдат. Кто-то затянул песню, негромкую, тягучую, про дом и про то, как солдат вернется к своей ненаглядной.
Тень слушала и думала о Налле. О том, как та тянет ручонки к Яну. О том, как Йэфа поет им колыбельные. О том, что скоро, очень скоро она вернется, и ни за что не уйдет надолго.
Но сначала нужно забрать гонорар, который позволит ей еще месяца два не думать о деньгах. Сначала...
Тень позволила себе закрыть глаза. Всего на минуту. Просто чтобы дать им отдохнуть, пока повозку трясет на очередном ухабе. Просто чтобы перестать видеть этот проклятый тент перед глазами.
Щиплет.
Уже слабее. Где-то на грани восприятия. Боль превратилась в ровный, монотонный фон, такой же привычный, как стук колес и скрип осей.
Всего минута.
Она не заметила, как провалилась в сон.
Не было никакого перехода, никакой грани. Просто вдруг исчезли голоса, исчезла тряска, исчез холодный, колючий страх, который годами не давал ей расслабиться ни на секунду.
Организм просто не выдержал.
* * *
Пробуждение было резким, как удар под дых.
Тень открыла глаза и несколько мгновений не понимала, где находится. Темнота. Теснота. Пахнет деревом, пылью и... И свежим воздухом. И лесом. И... Тишина.
Повозка не двигалась.
Эта мысль включила сознание быстрее любого сигнала тревоги. Тень дернулась, приподнимаясь на локтях, и замерла, потому что что-то мягкое и теплое соскользнуло с нее и упало на пол повозки.
Одеяло. Кто-то накрыл ее одеялом.
Когда? Кто?
Она спала. Она спала, а кто-то был рядом. Кто-то подходил к ней, пока она была без сознания, беззащитная, как...
Паника ударила в голову тяжелой, горячей волной. Рука метнулась к поясу, туда, где всегда висел кинжал.
Пусто.
Она села рывком, забыв о ране, забыв об осторожности, забыв обо всем на свете. Внутри взорвалась ледяная ярость, смешанная со страхом таким древним и таким знакомым, что у нее перехватило дыхание.
И в этот момент она увидела его. В углу повозки, у самого входа, сидел Калаэн Глортейн.
Он привалился спиной к борту, вытянув длинные ноги почти на всю ширину повозки, и смотрел на нее. В полумраке его серые глаза казались почти черными, но в них плясали какие-то смешливые искорки.
— Проснулись, — сказал он негромко. Спокойно. Даже буднично.
Тень замерла, вцепившись пальцами в солому, на которой лежала. Ее дыхание было частым, рваным, и она ненавидела себя за то, что не может его контролировать. Маска была на месте, она чувствовала ткань на лице, чувствовала, как край платка касается шеи. Но все остальное...
Она спала. Она спала, а он сидел рядом. Он видел ее спящей. Он мог снять маску. Он мог сделать все что угодно.
Кинжала нет.
Калаэн, словно прочитав ее мысли, усмехнулся. Медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать ее на резкое движение, он запустил руку за пазуху своего мундира и извлек оттуда знакомый предмет.
Ее кинжал. С которым она не расставалась никогда. Который она сжимала в руке, засыпая.
Калаэн покрутил его в пальцах, рассматривая лезвие, потом перевел взгляд на нее.
— Хорошая работа, — сказал он спокойно. — Дорогой, наверное. Я такие видел только у гвардейских офицеров.
Она не знала, дорогой он или нет. Понятия не имела, сколько такой может стоить и кто его делал. Она вообще ничего о нем не знала, кроме одного: он был острым, удобно лежал в руке и не подвел ее ни разу за пять лет.
И она совершенно точно не собиралась рассказывать генералу, что стащила этот кинжал вместе с пачкой документов на своем первом самостоятельном задании. Тогда, четырнадцатилетняя, трясущаяся от страха и адреналина, она зачем-то сунула его за пояс. Просто потому, что он лежал на столе рядом с бумагами, которые нужно было забрать.
Тень молчала. Только смотрела на него в упор, черными глазами из прорезей маски, и ждала. Ждала, когда он скажет главное. Когда предъявит свои требования. Когда использует этот момент слабости, чтобы...
— Я забрал на всякий случай, — перебил ее мысли Калаэн, и в его голосе проскользнули извиняющиеся нотки. — Не было никакого желания, чтобы вы спросонья меня прирезали. Сами понимаете, репутация у вас... своеобразная.
Он усмехнулся собственным словам и протянул ей кинжал рукоятью вперед.
— Держите.
Тень смотрела на кинжал. На его руку. На его лицо.
Он отдавал оружие. Просто так. Не торгуясь. Не ставя условий.
Она медленно, очень медленно протянула руку и взяла кинжал. Пальцы сомкнулись на знакомой рукояти, и на мгновение ей показалось, что она снова может дышать.
Калаэн следил за этим движением, и в его глазах мелькнуло что-то, чему она не сразу нашла название. Не страх. Не угроза. Скорее... удовлетворение. Будто он сдал какой-то важный экзамен.
— Одеяло, — сказал он, кивая на сбившуюся ткань у ее ног. — Эсмар принес. Сказал, что пациентке нужен покой и тепло. Я подумал, что вы вряд ли позволите ему себя укрывать, если проснетесь. Пришлось самому.
Тень перевела взгляд на одеяло. Обычное солдатское, грубое, серое, пахнущее конюшней и дымом костров. Но теплое. Она вспомнила, как ей было тепло во сне. Как она не мерзла, хотя повозка должна была выстудиться к ночи.
"Сколько я спала?" — нацарапала она, когда смогла заставить пальцы разжаться и достать из-под одежды листок и огрызок карандаша, которые носила всегда с собой.
Калаэн взял записку, прочел и посмотрел на нее с непонятным выражением.
— Восемь часов, — сказал он. И хмыкнул, коротко, беззлобно. — Вы, между прочим, две стычки с ахнастанцами проспали. Одну у переправы, вторую, когда их арьергард попытался контратаковать. Хагерт уже хотел будить вас, думал, может, согласитесь прогуляться до вражеских позиций, но я запретил.
Он помолчал, и в его глазах мелькнула усмешка.
— Мы уже на месте. Вернее, армия разбила лагерь на ночевку. А я... решил составить вам компанию. На случай, если проснетесь и решите, что вас похитили.
Он говорил это легко, почти шутливо, но Тень слышала другое. Сколько он просидел здесь, в тесной, холодной повозке, охраняя ее сон? Он мог расположиться у костра, в тепле, с офицерами, с комфортом.
Зачем?
Вопрос был написан на новом листке, прежде чем она успела подумать, стоит ли его задавать.
Калаэн прочел, и улыбка на его лице стала чуть заметнее.
— Затем, что вы мой ценный агент, — ответил он ровно. — Затем, что если бы вас нашли мертвой в повозке утром, я бы себе этого не простил.
Тень замерла. Она не знала, что на это отвечать. Не знала, есть ли в ее бесконечной стопке заготовленных ответов тот, который подходит для этого момента.
Калаэн выдержал ее взгляд. Не отвел глаз. Не усмехнулся снисходительно. Просто смотрел в ответ, и в этом взгляде не было ни жалости, ни превосходства. Только спокойное, ровное внимание.
— Хорошо, к делу. Лоркан под арестом. Скоро начнется официальное дознание, но я хочу спросить, был ли он единственным?
Вопрос повис в воздухе. Калаэн видел, как Тень замерла, обдумывая ответ. Не те несколько секунд, что тратят обычные люди, чтобы вспомнить или сформулировать мысль, а ту особую, тяжелую паузу, когда человек взвешивает каждое слово, даже если слов этих не произносит вслух.
Потом ее рука скользнула к стопке. Один листок. Второй. Третий. Она протянула их ему по очереди, и Калаэн, принимая каждый, чувствовал исходящую от бумаги холодную уверенность профессионала.
«В штабе Ахнастанцев я нашла только схему. Ту, что передал Лоркан.»
«Фралн перед смертью клялся, что Лоркан был единственным. Других имен не знал. Других контактов не имел.»
«Думаю, он не врал. Врать в такой момент смысла не было.»
Калаэн перечитал записки дважды. Трижды. Слова были простыми, лишенными той двусмысленности, к которой он привык в донесениях дипломатов и придворных. Она утверждала. И это утверждение вдруг стало весить для Калаэна больше, чем любые показания под присягой.
— Фралн? — переспросил он, отрывая взгляд от записок. — Это та голова в мешке?
Тень кивнула. Один раз. Коротко.
Калаэн посмотрел на нее долгим, внимательным взглядом. На эту закутанную в темную ткань фигуру, на черные глаза в прорезях маски, на руки в перчатках, которые всего несколько часов назад держали окровавленный мешок с головой человека, которого она знала.
— Вы знакомы?
Еще один кивок. Такой же короткий. Такой же спокойный. Будто речь шла не о бывшем товарище по школе смерти, а о случайном прохожем, с которым довелось пересечься на рынке.
Калаэн усмехнулся. Коротко. Безрадостно. В этой усмешке смешалось все: уважение к ее профессионализму, понимание того, какой ценой дается такое хладнокровие, и горькое осознание, что мир, в котором она выросла, был миром, где знакомых хоронили в мешках, не моргнув глазом.
— Ясно, — сказал он просто.
Больше он не спрашивал. Не потому, что его не интересовали детали. А потому, что понял: если она сочтет нужным, расскажет сама. Если нет — никакие приказы и допросы не вытянут из нее правду.
Он аккуратно сложил ее записки в стопку и протянул назад.
— Значит, сеть ограничивалась Лорканом. Это хорошо. Это значит, что мы можем двигаться дальше, не оглядываясь на каждого второго офицера. У меня к вам предложение, — сказал он наконец. — Официальное.
Тень замерла. В его голосе появились командирские нотки, с которыми он отдавал приказы офицерам. Деловые. Сухие. Без той странной теплоты, что была мгновение назад.
— Корона нуждается в таких, как вы, — сказал Калаэн. — Не разовыми заказами, когда припрет, а системно. Король уполномочил меня предложить вам постоянный контракт на время военных действий. Четыреста руделов в месяц. Паёк, обмундирование, оружие за казенный счет. Отдельная палатка, полное обеспечение. Право на отказ от заданий, которые сочтет неприемлемыми. — Он говорил ровно, будто зачитывал интендантскую ведомость. — Взамен вы остаетесь в распоряжении армии до конца кампании. Выполняете специальные задания по моему личному распоряжению. После победы можете рассчитывать на премию и благодарность от короля..
Четыреста руделов. Она зарабатывала столько за два-три месяца. С этим контрактом они были бы обеспечены на какое-то время. После войны можно было бы не брать опасные заказы какое-то время. Выдохнуть. А может... может даже хватило бы на лавку. Йэфа все жаловалась, что им приходится жить там, за водопадом. Ей хотелось в город. Она могла бы их перевести.
Могла бы. Если только...
Она медленно, очень медленно покачала головой. Один раз. Коротко. Отрицательно.
Калаэн не поверил своим глазам. Он смотрел на нее, на этот четкий, недвусмысленный жест, и внутри закипало раздражение, которое он пытался, но не мог подавить.
— Вы не понимаете, — сказал он, и голос его зазвучал жестче, командорскими нотками, которые так хорошо работали с офицерами. — Это не торг. Это лучшее, что может предложить Корона. Четыреста руделов — это жалованье полковника. Вы будете получать больше, чем Хагерт. Паек, оружие, одежда — все за наш счет. Вам не придется больше прятаться по ночам, выслеживая мелких воришек. Вы будете работать на армию. На королевство.
Она слушала. Смотрела на него черными глазами из прорезей маски и слушала.
— С этим контрактом вы сможете осесть где-нибудь, — продолжал давить Калаэн, чувствуя, как раздражение перерастает в глухую злость. Почему она не понимает элементарных вещей? — Купить дом. Жить нормальной жизнью. Этот контракт обеспечит вам будущее. Без страха, что завтра вам нечего будет положить в миску.
Она покачала головой снова. Тверже.
Внутри у Калаэна начало закипать раздражение. Он привык, что его слова — приказы. Привык, что подчиненные спорят, да, но в конечном счете выполняют. А эта женщина стояла перед ним и просто мотала головой, будто он предлагал ей не золото, а горсть гнилых орехов.
— Послушайте, — голос его зазвенел сталью. — Я понимаю, вы привыкли к самостоятельности. Но сейчас война. Вы нужны здесь. С вашими навыками, с вашим опытом... Вы можете спасти сотни жизней. Моих солдат. Или вы думаете только о себе?
Он сказал это и сразу пожалел.
Потому что в ее глазах — в этих черных, бездонных глазах — что-то изменилось. Мелькнуло. И погасло.
Тишина.
Только где-то далеко перекликались часовые да фыркали лошади на коновязи.
Тень глубоко вздохнула. Он видел, как вздымается под тканью рубашки ее грудь, как на мгновение опускаются плечи, будто под тяжестью невидимого груза. Потом ее рука медленно, с какой-то обреченной неторопливостью, скользнула под одежду. Достала листок. Он смотрел, как она пишет ответ. А потом она протянула ему записку.
Калаэн взял. Развернул.
Два слова. Всего два слова, выведенные тем же четким, изящным почерком, но с таким нажимом, что бумага в нескольких местах была проколота грифелем.
«Не могу».
Он поднял на нее взгляд. Растерянный. Непонимающий.
— Что значит «не могу»? — вырвалось у него прежде, чем он успел подумать. — Это лучшие условия, которые...
Он поднял на нее взгляд. Хотел спросить: почему? Хотел надавить, объяснить, переубедить. Но встретил эти глаза — и слова застряли где-то в горле.
Потому что в них была усталость.
Он видел такую усталость у старых солдат. У тех, кто прошел три кампании, кто хоронил друзей, кто смотрел в глаза смерти столько раз, что перестал их считать. У мужиков с сединой в бороде и рубцами на руках, которые уже ничего не ждут от жизни, кроме возможности спокойно умереть в своей постели.
У нее такой усталости быть не должно.
Ей — сколько? Семнадцать? Восемнадцать? В этом возрасте столичные барышни краснеют от первого комплимента и мечтают о балах. В этом возрасте его сестра коллекционировала поклонников и ныла, что мать не дает носить слишком откровенные платья.
А эта смотрела на него так, будто видела уже всё.
У неё не должно было быть такого взгляда. Не в её возрасте. Не должна молодая девушка знать, как пахнет смерть, так же хорошо, как цветы. Не должна уметь убивать быстрее, чем улыбаться.
Но знала. И умела.
И смотрела на него сейчас — спокойно, без вызова, без надежды на понимание — и ждала.
Калаэн выдохнул.
Раздражение ушло так же быстро, как пришло. Осталась пустота и странное, щемящее чувство, которое он не мог определить.
— Хорошо, — сказал он хрипло. — Я... понимаю.
Он не понимал. Совсем. Но спорить было бесполезно.
— Ваш гонорар за это задание, — он достал из-за пазухи увесистый кошель, который приготовил заранее. — Здесь обещанное. И премия. Лично от меня. Простите, но за подрыв боеприпасов платить не буду. Мы об этом не договаривались.
Тень хмыкнула, но кошель взяла. Взвесила на ладони. И вдруг, совершенно неожиданно для Калаэна, ее глаза в прорезях маски... изменились. Он не мог объяснить, как именно. Но стало тепло. Будто она улыбнулась. Хотя губы были скрыты тканью.
— Эсмар велел, чтобы вы поели, как проснетесь, — сказал он наконец, нарушая тишину. — Там, у входа, котелок с кашей. Еще теплая, наверное. И чай. Как поешьте, можете уходить.
Он кивнул куда-то себе за спину и начал подниматься, выбираясь из повозки.
— Я распоряжусь, чтобы вас не беспокоили. Отдыхайте.
И прежде чем она успела отреагировать, он исчез за пологом, оставив после себя только легкий запах дорогого мыла, дыма и чего-то еще, чему она не могла подобрать названия.
Аса осталась одна.
Она сидела в темноте повозки, сжимая в руке кинжал, глядя на сбитое одеяло у своих ног, на котелок, о котором он сказал, на полог, за которым только что скрылся генерал.
Она моргнула. Раз. Другой.
В глазах защипало.
Аса закусила губу, прогоняя слабость. Резко отвернулась, нашарила котелок, принюхалась. Каша. Гречневая, с мясом, с тушенкой. Пахло так, что свело скулы.
Она ела медленно, глотая горячие комки, почти не жуя, и думала о том, что нужно возвращаться. И как можно скорее. Она ужасно... соскучилась.