Глава 5. Утро победителей

Калаэн открыл глаза и несколько мгновений просто лежал, прислушиваясь к себе. Тело было легким, голова ясной, а в груди разливалось то редкое, почти забытое чувство, которое можно было назвать разве что довольством.

Он выспался. Впервые за месяц по-настоящему, глубоко, без кошмаров и без этого липкого полузабытья, когда даже во сне продолжаешь просчитывать ходы и прислушиваться к шумам извне.

Калаэн потянулся, хрустнув суставами, и сел на походной койке. За пологом шатра уже вовсю светило солнце, слышались голоса, лязг котелков, лошадиное ржание и тот особенный, бодрый гул проснувшегося лагеря, который бывает только после большой победы.

Он усмехнулся своим мыслям и принялся одеваться. Форма, которую Бьянка залатала магией и вернула еще позавчера, сидела идеально. На столе его ждал горячий кофе. Денщик знал свое дело. Калаэн сделал глоток, другой, и позволил себе на минуту закрыть глаза, смакуя напиток. В детстве, в родовом поместье, у них был точно такой же кофе с легкой карамельной ноткой. Мать говорила, что это сорт из южных провинций. Калаэн поймал себя на том, что улыбается воспоминанию.»

Итак, что мы имеем?

Армия Ахнастана откатилась на восток почти на сорок миль за двое суток. Без артиллерии, без складов, без веры в собственное командование, они бежали, и бежали так быстро, что даже арьергардные бои превращались в короткие стычки, где его люди неизменно оказывались сверху.

По расчетам интендантов, врагу потребуется еще дня два, чтобы подтянуть новые припасы и оружие из глубины территории. Два дня, за которые можно успеть очень многое.

Если они будут двигаться быстро, если не дадут врагу опомниться, то смогут сдвинуть линию фронта еще на несколько десятков километров. А там, глядишь, и переговоры о перемирии станут реальностью.

Калаэн допил кофе, поднялся и вышел из шатра.

Солнце ударило в глаза, заставив сощуриться. Лагерь жил своей утренней жизнью: солдаты строились у полевых кухонь с котелками, конюхи седлали лошадей, офицеры сновали с картами и донесениями. Воздух пах кашей, кофе, лошадиным потом и пьянящей свободой, которая приходит только после большой победы.

— Ваша светлость! — Хагерт, завидев его, тут же направился навстречу, сияя улыбкой, которая делала его суровое лицо почти мальчишеским. — Доброе утро! Вы слышали новости?

— Доброе, полковник, — Калаэн кивнул, принимая рапорт. — И какие же новости вы мне принесли?

— Северный фронт! — выпалил Хагерт, не в силах сдерживать эмоции. — Генерал Орлар перешел в наступление сегодня на рассвете! Говорят, узнал о нашем успехе и решил не упускать момент. Ахнастанцы там тоже побежали, ваша светлость! Похоже, весь их план рухнул в одночасье.

Калаэн почувствовал, как уголки его губ сами собой ползут вверх.

— Орлар — старый лис, — сказал он с уважением. — Знал, что не упустит такой шанс. А что южный фланг?

— Оттуда пока тихо, но наши лазутчики доносят, что враг снимает войска с позиций и перебрасывает к столице. Боятся, что мы пойдем на прорыв.

— Правильно боятся, — Калаэн усмехнулся и двинулся вперед, обходя палатки. Хагерт шел рядом, не отставая ни на шаг. — Мы пойдем, Хагерт. Сегодня же. Раз надо двигаться быстро, то будем двигаться быстро. Пока у них нет пушек, пока они в панике, мы должны жать. Жать так, чтобы у них дыхание перехватило.

— Так точно, ваша светлость! — Хагерт козырнул и убежал отдавать распоряжения.

Калаэн шел по лагерю и с удовольствием отмечал, как изменились лица людей. Еще вчера, даже позавчера, солдаты смотрели затравленно, с той обреченной решимостью, с какой идут на верную смерть. Сегодня они улыбались. Сегодня в их глазах горел огонь, тот самый, без которого невозможно выиграть ни одно сражение.

— Генерал! — окликнул его молодой пехотинец, сидевший у костра с котелком. — Генерал, правда, что мы их до самой столицы гнать будем?

Калаэн остановился, посмотрел на парня. Лет восемнадцать, не больше, веснушки на носу, глаза горят.

— Правда, — ответил он серьезно. — Если ноги несут.

— Так донесут! — вмешался другой солдат, постарше, с рыжей бородой. — У нас ноги крепкие, ваша светлость! Мы их, ахнастанцев этих, до самого моря догоним, если надо будет!

Вокруг засмеялись. Кто-то крикнул:

— А может, и дальше! Пусть знают, как на наши земли соваться!

Калаэн поднял руку, призывая к тишине. Солдаты замерли, глядя на него с надеждой и обожанием.

— Хорошо, — сказал он громко, чтобы слышали все. — Воодушевление — это прекрасно. Но запомните: война еще не кончена. Враг отступил, но не разбит. У него еще есть силы, есть резервы, и он будет драться за каждую пядь своей земли. Так что не расслабляйтесь раньше времени. Дисциплина, собранность, четкое выполнение приказов — вот что нам сейчас нужно. А поболтать успеете после победы.

— Есть не расслабляться! — гаркнул рыжебородый, и остальные подхватили смехом и одобрительными выкриками.

Калаэн кивнул и двинулся дальше.

Обход лагеря был его утренним ритуалом, который он не нарушал даже в самые тяжелые дни. Солдаты должны видеть своего командира. Должны знать, что он здесь, с ними, что делит их тяготы и радости.

Он прошел мимо коновязи, где конюхи чистили лошадей и перебрасывались шутками. Мимо интендантских палаток, где писари корпели над списками. Мимо кузни, где кузнец, несмотря на ранний час, уже вовсю стучал молотом, правя погнутые клинки.

Настроение у всех было превосходное. Солдаты, попадавшиеся навстречу, козыряли с особой лихостью, а те, кто сидел у костров, провожали его такими взглядами, будто он был не просто генералом, а живым воплощением победы.

Калаэн ловил себя на том, что ему это нравится. Нравится это ощущение общей силы, общей веры, общего движения к цели. Это было то, ради чего он вообще пошел в армию, ради чего рисковал жизнью и здоровьем, ради чего готов был гореть в драконьем пламени.

Он завернул за угол большой палатки и чуть не столкнулся с группой витаров, которые тащили носилки с раненым.

— Осторожнее! — крикнул кто-то сзади. — Живей, живей, не копайтесь!

Калаэн посторонился, пропуская их, и взгляд его упал на молодого человека в белом переднике поверх мундира, который стоял у входа в лекарскую палатку и сосредоточенно изучал какие-то бумаги.

Матиас Вандер. Полковой лекарь.

Калаэн знал его в лицо, хотя лично общались они редко. Мэтт, как звали его свои, был фигурой в лагере известной и, надо признать, неоднозначной.

Сын провинциального аптекаря из какого-то захолустного городка, он пробился наверх исключительно благодаря своему таланту. Магический дар у него был слабый, но руки — золотые. Говорили, что он мог спасти раненого даже тогда, когда все маги разводили руками. И спасал. Спасал всех подряд — своих, чужих, даже пленных ахнастанцев, если те попадали к нему на стол.

За это старшие офицеры его недолюбливали. Делали выговоры, грозили трибуналом за «пособничество врагу», но Мэтт каждый раз смотрел на них своими большими, наивными глазами и говорил одно и то же:

— Война закончится, а люди останутся. Я давал клятву спасать жизни, а не выбирать, кому жить, а кому умирать.

Калаэн, честно говоря, относился к этому философски. В конце концов, если Мэтт вытаскивает с того света солдат противника, то своих он тем более вытаскивает. А магия не разбирает, на чьей стороне правда.

Сейчас лекарь выглядел усталым. Круги под глазами, щетина, которую явно не трогал бритвенный нож уже дня два. Но в глазах горел все тот же ровный, спокойный свет, который Калаэн замечал в нем всегда.

— Доброе утро, Вандер, — окликнул его Калаэн, подходя ближе.

Мэтт вздрогнул, поднял голову от бумаг, и на лице его отразилась сначала растерянность, потом удивление, а потом искренняя, теплая улыбка.

— Ваша светлость! — он попытался вытянуться по стойке смирно, но вышло неуклюже, по-штатски. — Доброе утро. Простите, не заметил, зачитался...

— Вижу, что зачитались, — Калаэн кивнул на бумаги. — Что там у вас?

— Отчеты за вчерашний день, — Мэтт вздохнул и провел рукой по лицу. — Раненых много было, ваша светлость. Но... вы знаете, я вчера пятерых ахнастанцев выходил. Совсем мальчишки, лет по семнадцать. Лежат сейчас в отдельной палатке, боятся, что мы их добьем.

— И добьете?

Мэтт посмотрел на него с таким искренним ужасом, что Калаэн невольно усмехнулся.

— Что вы, ваша светлость! — воскликнул лекарь. — Как можно? Они же люди! Они ранены, они беспомощны, они... они просто солдаты, как и наши. У них тоже матери есть, сестры, невесты...

— Ладно, ладно, — Калаэн поднял руку, останавливая этот поток. — Я пошутил. Не смотрите на меня так, Вандер, а то я сейчас сам испугаюсь.

Мэтт смутился, опустил глаза, но улыбка с его лица не сходила.

— Простите, ваша светлость. Я просто... я не понимаю, как можно убивать беззащитных.

— Война, Вандер, — пожал плечами Калаэн. — На войне всякое бывает. Но вы правы. Раненых не добивают. По крайней мере, в приличной армии. Лечите своих ахнастанцев, раз надо. Только следите, чтобы они, оклемавшись, не перерезали ваших витаров.

— Они не перережут, — уверенно сказал Мэтт. — Я с ними поговорил. Они обещали.

Калаэн хмыкнул. Наивность этого парня иногда поражала. Но, с другой стороны, может, именно такая наивность и спасала жизни там, где цинизм уже давно махнул рукой.

— Хорошо, — кивнул он. — Продолжайте в том же духе. И... спасибо вам, Вандер. За наших. За тех, кого вы вчера вытащили.

Мэтт вспыхнул, как девица на выданье.

— Я... я просто делаю свою работу, ваша светлость.

— Делайте, — Калаэн уже повернулся, чтобы уйти, но вдруг остановился. — Кстати, Вандер. Если вам что-то понадобится — лекарства редкие, инструменты, — обращайтесь прямо ко мне. Не к интендантам, не к Хагерту, ко мне. Я распоряжусь.

Глаза лекаря расширились от изумления.

— Ваша светлость, я... спасибо! Большое спасибо!

— Не за что, — Калаэн махнул рукой и зашагал дальше, оставляя за спиной счастливого Мэтта, который, кажется, до сих пор не верил своему счастью.

Обход продолжился. Калаэн заглянул в артиллерийский парк, где артиллеристы драили пушки и пересчитывали ядра. Потолковал с интендантами насчет провианта. Перекинулся парой слов с Бьянкой, которая, к его удивлению, сегодня была необычайно миролюбива и даже не вспомнила о порванном мундире.

Солнце поднималось все выше, обещая жаркий день. Лагерь гудел, как растревоженный улей, и в этом гуле не было ни страха, ни обреченности. Только уверенность в своих силах и предвкушение новых побед.

Калаэн остановился на краю лагеря, глядя на восток, туда, где за лесом лежала земля, которую еще предстояло отвоевать.

Два дня. У них есть два дня, чтобы сделать максимум возможного.

Он глубоко вдохнул утренний воздух. Пахло соснами, рекой и далеким дымом. Где-то там, впереди, ждала новая битва. Новые победы. Новые потери.

Но сегодня утро было добрым.

Дракон внутри довольно рыкнул и свернулся клубочком, наслаждаясь редким моментом покоя.

— Хагерт! — крикнул Калаэн, заметив приближающегося полковника. — Через час выступаем. Боевое охранение выслать немедленно. Разведку — на два перехода вперед. Я хочу знать, где сейчас враг и что он делает.

— Есть, ваша светлость! — Хагерт козырнул и умчался выполнять приказ.

Калаэн еще раз окинул взглядом лагерь, своих людей, эту нелепую, шумную, вечно голодную и вечно живую массу, которая называлась армией.

— Ну что ж, — сказал он тихо, обращаясь неизвестно к кому. — Покажем им, почем фунт лиха.

* * *

Чашка с крепким, почти остывшим чаем так и осталась в его руке. Он уже подносил ее к губам, когда до него донеслись звуки: Приглушенные голоса. Шарканье сапог по земле. Сдавленный, полный ужаса стон — звук, который он узнал бы из тысячи других. Звук человека, которого тащат на убой.

Раздражение — первая реакция на нарушенный порядок — тут же сменилось холодной настороженностью. Он потянулся к звонку, вызывая охрану, но полог шатра взлетел раньше, впуская внутрь ночной воздух с запахом прелой листвы и… крови.

На пороге стоял капитан Лоркан. Но это была лишь бледная, искаженная маска того самоуверенного офицера, которого знал Калаэн. В его глазах застыл животный ужас, а тело было сковано неестественным, окаменелым напряжением. И причина этого быстро стала очевидна.

Прямо за ним, как призрак, возникла Тень. В ее темной, облегающей одежде и безликой маске не было ничего человеческого. Одной рукой она с силой впилась в плечо капитана, а в другой, приставленной к его боку, был короткий безжалостный клинок.

— Ваша светлость...» — голос Лоркана сорвался на тонкий фальцет, но Тень резким, почти незаметным движением заставила его замолчать, заставив рухнуть на колени перед столом генерала.

В воцарившейся гробовой тишине Калаэн, все еще сжимая чашку, слышал лишь учащенное, свистящее дыхание капитана. Его взгляд скользнул с Лоркана на нее.

И только сейчас Калаэн заметил то, что покачивалось у ее бедра, притороченное к поясу. Холщовый мешок. Обычный, грубый, какие используют для картошки или угля. С него, с глухим стуком, отбивающим такт его собственному учащенному сердцебиению, на дорогой ковер падали тяжелые капли. Темные, почти черные в свете лампы.

Не говоря ни слова, Тень шагнула к столу. С отстраненным, почти бытовым спокойствием она поставила окровавленный мешок прямо на стул у стола. Багровое пятно тут же поползло по ткани, безжалостно заливая обивку стула и стекая на землистый пол. Затем, все так же не глядя на него, она скользнула рукой в складки одежды и извлекла аккуратно сложенную пачку бумаг, бросив их на стол перед ним. Калаэн машинально взял бумаги. Его взгляд, привыкший быстро схватывать суть, пробежался по строчкам. Перехваченные шифровки, отчеты о перемещениях войск, счета... Все.

Лоркан.

Лоркан, который улыбался ему за завтраком. Лоркан, который подавал кофе и шутил о погоде. Лоркан, который месяцами сливал информацию врагу, отправляя его солдат в западни, в огонь, в смерть.

Чувство предательства оказалось горьким. Глухое, тягучее чувство, оседающее на языке мерзким привкусом, от которого хотелось сплюнуть, но нельзя. Вокруг люди, вокруг армия, и он должен быть тем, кем они его видят.

А внутри разрасталась пустота.

Полог шатра снова откинулся с силой, едва не срывая крепления.

Внутрь ворвались майор Свенд и двое капитанов, с обнаженными клинками, с бешеными глазами, готовые рубить любого, кто посмеет угрожать их генералу.

— Ваша светлость! Всё в поря… — начал Свенд, но его слова застряли в горле. Взгляд скользнул с бледного, как полотно, Лоркана на зловещий мешок на столе, а затем на неподвижную Тень.

И в этот самый момент Тень вдруг дрогнула. Сквозь узкие прорези маски было видно, как она на мгновение зажмурилась, её плечи дёрнулись, а всё тело неестественно качнулось, будто от внезапной слабости. Она сделала шаг назад, прижав руку к боку, и в этом жесте было что-то такое… человеческое, такое уязвимое, что у Калаэна внутри все похолодело.

— Лоркан — предатель. Взять его под стражу и подготовить к допросу, — голос Калаэна прозвучал резко и властно, разрушая напряжённое недоумение.

Офицеры, все еще не понимающие до конца, что происходит, рванули к Лоркану. Капитан не сопротивлялся. Только скулил тонко, по-звериному, когда его волокли к выходу.

А Калаэн уже смотрел на Тень.

Она стояла, вцепившись в бок, и по тому, как вздымалась ткань на ее груди, он понял: дышит она часто, рвано, сбивчиво. Слишком часто для той, кто только что притащила в его шатер голову вражеского связного и доказательства предательства.

— Лекаря! — рявкнул он в пространство, не глядя, кому адресован приказ. — Немедленно!

Услышав это, Тень резко, почти агрессивно мотнула головой. Её рука в перчатке инстинктивно схватилась за бок, и она сделала шаг к выходу, к сгущающимся за пределами шатра теням, явно пытаясь ускользнуть до того, как появится врач.

— Это приказ, Тень, — Калаэн шагнул вперед, перекрывая ей путь к бегству. Голос его звучал низко, твердо, не допуская возражений. — Остаться.

Их взгляды скрестились.

Ее глаза — черные, бездонные, полные глухой, отчаянной ярости. И его — серые, стальные, не терпящие неповиновения.

Она сжала кулаки. Казалось, еще мгновение, и она кинется на него, или рухнет, или сделает что-то непредсказуемое, невозможное.

Полог шатра снова зашевелился, пропуская внутрь сутуловатую фигуру полкового лекаря с походным саквояжем в руках. Пожилой человек с бесстрастным профессиональным взглядом коротко поклонился генералу и уставился на Тень, ожидая.

— Где Вандер, Эсмар?

— Ваша светлость, — лекарь склонил голову в коротком поклоне. — Майор Свенд доложил, что в шатре… женщина. Я решил, что в таком случае мое присутствие будет уместнее, чем присутствие молодого Вандера.

Калаэн молча кивнул, принимая объяснение. Эсмар служил в армии уже давно, лечил и солдат, и офицеров, и даже драконов в их человеческой ипостаси. Если кто и умел обращаться с ранами, не роняя при этом достоинства пациентов — то именно он.

— Осмотрите ее, — приказал Калаэн, и в его голосе прозвучала сталь, не допускающая возражений.

Тень замерла, словно дикий зверь в капкане. Видно было, как под плотной тканью рубашки учащенно вздымается грудь. Она резко мотнула головой, один из ее сжатых кулаков поднялся к маске, ясно давая понять — это та граница, которую она не перейдет.

— Рубашку, дитя мое, — мягко, но настойчиво произнес лекарь, уже раскрывая свой саквояж. — Иначе как я смогу оценить рану?

Мгновение она боролась сама с собой, ее взгляд, видимый в прорезях, метался от лекаря к генералу, полный немой ярости и унижения. Затем, с резким, почти яростным движением, ее пальцы принялись развязывать шнурки наглухо застегнутой рубашки. Ткань, пропахшая пылью дорог и дымом, с шелестом разошлась.

Под ней не было ни изящных кружев, ни утягивающего корсета, какие носили светские дамы. Единственной деталью туалета была простая полоска хлопковой ткани, обернутая вокруг груди, функционально и без намёка на кокетство. Взору открылся упругий, гладкий живот и тонкая талия, а чуть ниже ребер зияла кровавая рана, из которого сочилась алая кровь.

Калаэн отвернулся, давая им обоим иллюзию приватности.

Он смотрел в стенку шатра, на грубую ткань, на пляшущие тени от магического светильника, но не видел ничего. Перед глазами стояло другое: мелькнувшая полоска обнаженной кожи, тонкая талия, очертания еще по-девичьи угловатой фигуры.

Совсем молоденькая.

Мысль эта ударила неожиданно, под дых, вышибая воздух. Он думал о Тени как о ровне, как о профессионале высочайшего класса, чей холодный ум и просчитанные ходы внушали уважение, смешанное с опаской. Он видел в ней противника, равного, союзника, достойного уважения. Но сейчас, в этом случайном, непрошенном взгляде, он вдруг увидел другое.

Девочка.

Сколько ей? Семнадцать? Восемнадцать? В этом возрасте столичные барышни только выезжают в свет, учатся держать веер и строить глазки потенциальным женихам.

А эта — уже год водит за нос Фернуха, взрывает вражеские склады, выслеживает предателей и приносит в мешках головы.

Сколько же лет нужно учиться, чтобы стать мекешем?

Калаэн с силой провел ладонью по лицу, прогоняя наваждение. Он знал, конечно, знал теоретически, что Фернух забирает детей. Об этом говорили шепотом, об этом ходили страшные слухи, которые он, как и многие, предпочитал не проверять. Дети — это было слишком далеко, слишком чудовищно, чтобы в это верить по-настоящему.

Но сейчас, стоя в двух шагах от девочки, которая зажимала рукой рану, полученную в схватке с теми, кто был ее... кем? Учителями? Палачами? — он понял со всей чудовищной ясностью: слухи не врали.

Во сколько попадают к Фернуху?

Он не знал. Никогда не интересовался. Ему, потомку древнего рода, генералу, дракону, это было... неважно. Где-то там, на дне общества, копошились рабовладельцы и их живой товар. Это было неприятно, это было неправильно, но это было так далеко от его мира, от его балов, его побед, его женщин полусвета.

А теперь это «далеко» стояло в его шатре, истекая кровью.

Девять. Десять. Может, меньше.

Он представил себе маленькую девочку с этими черными, бездонными глазами, которую отрывают от матери, от отца, от всего, что она знала и любила. Представил, как ее учат не плакать, не улыбаться, не чувствовать. Как ломают, переплавляют, выковывают из живого ребенка безжалостное оружие.

Кулаки его сжались сами собой, до хруста в костяшках. Челюсть свело судорогой. Никогда в жизни он не испытывал такой ледяной, выстужающей все внутри ярости. Даже когда узнал о предательстве, даже когда считал потери после разгрома третьего полка, даже когда своими глазами видел смерть сержанта Дорна.

То была ярость солдата. Ярость командира. Ярость хищника.

Это было другое.

Это была ярость мужчины, который вдруг, в одно мгновение, увидел всю глубину падения мира, в котором жил. Мира, где таких, как она, ломали походя, чтобы такие, как он, могли выигрывать войны, не пачкая рук.

Сзади послышался тихий, сдавленный звук. Не крик, нет. Что-то среднее между шипением и всхлипом, тут же задушенное, проглоченное.

— Потерпи, дитя, — голос Эсмара звучал ровно, профессионально, но в нем проскальзывали нотки, которых Калаэн раньше не слышал. — Глубокая, но чистая. Повезло тебе. Еще бы на палец левее — и задело бы печень.

Калаэн не оборачивался. Стоял, как статуя, вцепившись взглядом в стенку шатра, и слушал. Слушал каждое движение за спиной, каждое прерывистое дыхание, каждый сдавленный звук, который она так отчаянно пыталась подавить.

Он хотел обернуться. Хотел посмотреть. Хотел сказать... что? Что он сожалеет? Что он не знал? Что все будет хорошо?

Глупости. Какие к крегу «хорошо» для той, кто с детства видит только кровь и смерть?

Вместо этого он заговорил. Ровно, спокойно, чуть понизив голос, чтобы не мешать лекарю.

— Лоркан под арестом. Собранных вами доказательств достаточно, чтобы вздернуть его без суда, но суд будет. Для порядка.

Он помолчал, собираясь с мыслями. За спиной Эсмар возился с бинтами, тихо приговаривая что-то успокаивающее.

— Капитан Лоркан служил у меня три года. Был на хорошем счету. Подавал кофе по утрам. — Калаэн усмехнулся, коротко и безрадостно. — Никогда не думал, что предательство может быть таким... обыденным.

Тишина была ему ответом. Только шорох бинтов и тяжелое дыхание.

— Допросом займусь лично, — добавил он, помолчав. — После того, как вы... закончите. Если Лоркан знает что-то еще о сети Фернуха, он расскажет.

Он хотел добавить еще что-то. Сказать ей... спасибо? Сказать, что она спасла сотни, если не тысячи жизней? Что он восхищен ее смелостью, ее умом, ее проклятым профессионализмом?

Но слова застревали в горле.

— Эсмар, погрузи ее в отдельную повозку, поедет с нами, — сказал он наконец, снова обретая командирский тон. — До утра вы, Тень, остаетесь. Это приказ.

Она не могла возразить вслух. Но он услышал, как за спиной что-то изменилось. Напряжение. Готовность к сопротивлению.

— Не глупите, — добавил он жестче. — С такой раной вы далеко не уйдете. И если не дай бог свалитесь в лесу... — Он осекся, не договорив.

Чертыхнулся про себя. Что он, собственно, хотел сказать? Что беспокоится? Что она ему небезразлична? Глупость какая. Они едва знакомы.

— Останьтесь, — сказал он тише, уже без командирских ноток. — Я должен выплатить вам гонорар. И еще у меня к вам есть разговор.

За спиной повисла мертвая тишина. А потом Калаэн услышал это. Тихий, едва уловимый звук. Не всхлип, не стон. Что-то другое. Словно... выдох. Длинный, усталый, почти обреченный выдох человека, у которого больше нет сил держать оборону.

Молчание длилось вечность.

Потом Эсмар кашлянул, нарушая напряжение.

— Рана обработана, ваша светлость. Кровь остановлена. Я наложил заклятие, к утру рана должна затянуться полностью. Пациентке нужен покой и... и, пожалуй, горячий бульон.

Калаэн кивнул, не оборачиваясь.

— Распоряжусь.

Он слышал, как за спиной зашелестела одежда, как Тень медленно поднялась на ноги.

Шаги. Тихие, крадущиеся, направляющиеся к выходу.

Она уходит. Конечно, она уходит. Потому что приказы для нее пустой звук, а просьбы генералов и подавно.

— Постойте.

Шаги за спиной замерли.

Калаэн медленно, очень медленно повернулся.

Она стояла в двух шагах от выхода, уже застегнутая, замотанная в свою темную одежду, с маской на лице. Только черные глаза горели в прорезях нестерпимым, обжигающим светом.

Он встретил этот взгляд и не отвел.

— Спасибо, — сказал он просто. — За все.

Она смотрела на него долго. Очень долго. Так, что Калаэну показалось, будто он стоит перед судом, а не перед наемницей, которую нанял за деньги. Потом ее рука скользнула под одежду. Достала листок. Один-единственный, из той самой стопки, которую он видел в их первую встречу. Она шагнула к нему, протянула листок, и, не дожидаясь, пока он прочтет, развернулась и вышла в ночь.

Полог шатра качнулся и замер.

Калаэн стоял, глядя на колеблющуюся ткань, и чувствовал, как внутри, там, где у дракона полыхало пламя, разливается странное, незнакомое тепло.

Он опустил взгляд на листок. Почерк, уже знакомый, четкий и изящный, выводил всего два слова: «И вам спасибо».

Дракон внутри довольно рыкнул и расправил крылья.

— Эсмар, — позвал Калаэн, не оборачиваясь. — Проследите, чтобы... нашей гостье, отнесли бульон. И одеяла. Побольше. Это приказ.

— Слушаюсь, ваша светлость, — в голосе лекаря проскользнули нотки, очень похожие на понимающую усмешку.

Калаэн остался один. На стуле, пропитывая обивку кровью, темнел страшный трофей. В руке все еще была зажата бумажка с благодарностью. Он аккуратно сложил его и убрал во внутренний карман мундира, туда, где обычно носил письма матери.

«И тебе спасибо», — мысленно ответил он пустоте. И потер лицо ладонями, прогоняя наваждение.

* витары — санитары.

* крег — ругательство, мелкий магический зверег, вредитель