Глава 4. Улыбка и предатель
Она спала всего два часа. Меньше, чем хотелось бы, но ровно столько, сколько могла себе позволить.
Налла сопела под боком, уткнувшись носом в ее плечо, и этот тихий, ритмичный звук был лучше любого снотворного зелья. Тень лежала неподвижно, боялась пошевелиться, впитывала тепло маленького тельца, его запах — молоко, сон, чистые пеленки, та особенная, неуловимая сладость, которой пахнут только здоровые, счастливые младенцы.
Йэфа, увидев ее на пороге дома, всплеснула руками и немедленно усадила за стол ужинать. Ян, пухлощекий карапуз, молочный брат Наллы, тут же потребовал внимания, уселся на колени и принялся деловито тыкать пальцем ей в лицо, изучая тетю, которая иногда исчезает, но всегда возвращается. Налла, завидев это, возмущенно закряхтела и попыталась отпихнуть конкурента. Пришлось брать обоих.
А потом была ночь и тишина, прерываемая только детским дыханием. И возможность просто закрыть глаза, зная, что за дверью спит Йэфа, что вокруг лес, что портал, спрятанный в скалах за водопадом, надежно замаскирован, и никто в этом мире ее не найдет.
Два часа. Целых два часа покоя.
Этого хватило.
Теперь она снова была здесь, среди сосен, на опушке леса, откуда открывался вид на армию Глортейна, расположившуюся на привал у широкой, мелководной реки.
Солнце клонилось к закату, золотило воду, верхушки деревьев, лица людей. Тень сидела на корточках в тени старого дуба, слившись с ним в одно целое, и просто смотрела.
«Не дурак», — подумала она с чем-то вроде уважения.
Генерал не стал дожидаться рассвета. Воспользовался моментом, поднял людей через два часа после взрыва и погнал врага, не давая опомниться. Ахнастанцы, лишившись артиллерии и складов, откатывались так быстро, что их арьергард даже не успевал принимать бой. Глортейн бил точечно, мобильными группами, не давая закрепиться ни на одном рубеже.
За сутки они прошли столько, сколько обычно проходили за три-четыре дня.
И сейчас армия отдыхала.
Тень смотрела на эту картину и чувствовала, как внутри, там, где обычно было холодно и пусто, разворачивается что-то теплое, почти забытое.
Солдаты плескались в реке, как мальчишки.
Кто-то скинул рубаху и нырял с разбегу, поднимая тучу брызг. Кто-то боролся по пояс в воде, хохоча и окатывая друг друга водой. Группа молодых пехотинцев, сговорившись, подкралась к повозке сестер милосердия и, несмотря на визг и смешанные с руганью протесты, подхватила на руки двух девушек в белых передниках.
— С ума сошли! — кричала одна, молотя ухватившего ее солдата кулачками по спине. — Форма намокнет! Крег с вами!
— Искупаетесь, сестричка, заодно и отстирается! — ржал солдат, таща ее к воде.
— Не смей! Я главной сестре скажу! Она тебе...
Договорить она не успела. Солдаты с победным улюлюканьем зашвырнули обеих девушек в самую глубокую часть, где вода доходила взрослому мужчине до пояса. Девушки вынырнули, отплевываясь, мокрые волосы облепили лица, юбки обвисли, но в глазах у обеих, Тень готова была поклясться, плясали смешинки.
— Ну все, дождались! — заорала та, что была бойчее, и рванула в погоню за обидчиком, на ходу зачерпывая воду ладонями и окатывая всех подряд.
Через минуту в водной баталии участвовало уже человек пятьдесят.
Тень смотрела и не могла отвести взгляда.
Где-то на берегу, у костров, пахло кашей. Гречневой, с мясом, с тушенкой, с луком. Этот запах разносился над лагерем, дразнил, обещал сытость и тепло. Повара орали на солдат, требуя, чтобы те не лезли в воду с полными животами, но их никто не слушал.
А потом кто-то достал гитару.
Звук родился не сразу. Сначала просто перебор струн, настройка, несколько неуверенных аккордов. Потом полилась мелодия, простая, грустная, про дом, про мать, про девушку, которая ждет. К гитаристу подсели другие, кто-то подпевал вполголоса, кто-то просто слушал, глядя в огонь.
Тень поймала себя на том, что улыбается.
Губы разъехались сами собой, непроизвольно, и она замерла, испугавшись этого ощущения. Когда она улыбалась в последний раз? По-настоящему, не для маскировки, не для задания, а просто оттого, что на душе тепло?
Она не помнила.
Наверное, тогда, в детстве, когда еще были живы родители, когда они с Тайми бегали по саду, а мать смеялась, глядя на них, и называла своими маленькими волчицами.
Потом была только школа Фернуха. Улыбка там означала слабость. За улыбку наказывали. Улыбку выбивали розгами, голодом, холодом, изощренными пытками, после которых хотелось только выть, а не улыбаться.
А сейчас стояла, вжавшись спиной в дуб, и чувствовала, как мышцы лица сокращаются в непривычном, забытом ритме, а в глазах защипало.
Она моргнула. Несколько раз. Резко.
Слезы? Сейчас? Здесь?
Нет. Только не это.
Она заставила себя дышать глубже, ровнее, вернула лицу привычное, непроницаемое выражение. Но улыбка не желала уходить до конца. Спряталась в уголках губ, затаилась в глубине глаз, но осталась.
«Сентиментальная дура», — привычно обозвала она себя.
Но в этот раз голос рассудка звучал как-то неубедительно.
Она перевела взгляд туда, где, чуть поодаль от основной массы, стояла группа офицеров. Калаэн был среди них. Она узнала его сразу, даже на таком расстоянии, по осанке, по манере держать голову, по тому, как остальные невольно подстраивались под него.
Он не плескался в воде. Он стоял на берегу, скрестив руки на груди, и смотрел на своих людей с выражением, которое Тень не могла прочесть с такого расстояния. Хагерт, стоявший рядом, что-то сказал, ткнул пальцем в сторону резвящихся солдат. Калаэн ответил, коротко, и вдруг — Тень не видела, но готова была поклясться — уголок его губ дрогнул в усмешке.
«Не дурак», — повторила она про себя.
Умный полководец воюет. Гениальный знает, когда остановиться и дать солдатам отдохнуть. Калаэн, кажется, был из вторых.
Гитара заиграла что-то новое, плясовое. Несколько солдат, выбравшись из воды, пустились вприсядку прямо на траве, босиком, в мокрых портках, и это выглядело так нелепо и так искренне, что Тень снова поймала себя на улыбке.
Она позволила себе эту роскошь. На минуту. На две. Просто стоять в тени, наблюдать за жизнью, которая била ключом там, внизу, и чувствовать себя частью этого мира. Не тенью, не оружием, не инструментом, а просто... человеком.
Солнце садилось. Каша была готова. Солдаты, накупавшись, выбирались на берег, хватали котелки, выстраивались в очередь. Гитарист продолжал играть, теперь уже что-то тихое, лирическое.
Тень глубоко вздохнула, напоследок вбирая в себя этот запах счастья. Потом бесшумно отделилась от дерева и скользнула глубже в лес, чтобы обойти реку ниже и пробраться в лагерь незамечанной.
Она двигалась быстро, но осторожно, держась в тени. Лагерь гудел, жил своей жизнью, и это было ей на руку. В таком гаме, в таком движении гораздо легче затеряться, стать очередной тенью, мелькнувшей между палаток.
Обогнув реку по мелководью в двухстах шагах ниже по течению, где берег густо зарос ивняком, она бесшумно выбралась на сушу и замерла, прислушиваясь. Справа, за палатками интендантской службы, кто-то громко спорил о порциях. Слева, у коновязи, конюхи перекрикивались, заканчивая вечернюю смену. Впереди, в самом сердце лагеря, горели костры, пахло ужином, слышались смех и обрывки песен.
Идеально.
Тень скользнула вперед, держась затененной стороны палаток, используя каждую складку местности. Ее одежда делала ее невидимкой в сумерках. Она не была солдатом, не была офицером, она была никем. Просто тень.
Первая палатка была офицерская, судя по размерам и добротному брезенту. Тень присела у задней стенки, достала из-за пазухи схему, развернула, поднесла к лицу. Тот самый запах — дорогое мыло, хороший табак с нотками сухофруктов. Она вдохнула глубоко, закрыв глаза, вбивая этот аромат в память, делая его частью себя. Нет, здесь не тот.
Потом убрала схему, бесшумно отползла и двинулась дальше.
Вторая палатка. Запах — дешевый табак, пот, казарменное мыло. Не то.
Третья. Еще один офицер. Пахнет мазями от ревматизма и чем-то кислым. Тоже не то.
Четвертая. Пятая. Шестая.
Тень работала методично, как часы. Подходила, приседала, вдыхала, уходила. Ни одного лишнего движения, ни одного лишнего звука. Солдаты сновали мимо, иногда в двух шагах, но никто не обращал внимания на тень, скользнувшую за палатку, на сгорбленную фигуру, присевшую у задней стенки. Она была невидима. Она была частью пейзажа.
Одиннадцатая палатка.
Тень присела, вдохнула. И замерла.
Вот он.
Дорогое мыло. Хороший табак с нотками сухофруктов. Тот самый, третий запах, что остался на схеме.
Она сидела неподвижно, позволяя обонянию работать, раскладывая запах на составляющие. Да, это точно он. Никаких сомнений.
Значит, этот офицер был тем, кто встречался с Фралном. Тем, кто передавал информацию. Тем, кто продал третий полк.
Тень поднялась, скользнула в тень соседней палатки и замерла, ожидая.
Офицер был внутри. Она слышала его дыхание, его шаги, его негромкое покашливание. Он не спал. Ждал чего-то. Или кого-то.
«Сегодня, — подумала Тень. — Он пойдет сегодня. После того, что случилось с лагерем, после взрыва, Фралн захочет знать, что произошло. И этот человек — единственный, кто может ему рассказать».
Она прижалась спиной к брезенту, сливаясь с тканью, становясь тенью тени.
Ждать она умела.
* * *
Время тянулось медленно.
Солнце село окончательно, сумерки сгустились в темноту, и лагерь начал затихать. Костры гасли один за другим. Солдаты расходились по палаткам. Смех стихал, гитара умолкла, только где-то далеко еще перекликались часовые да фыркали лошади на коновязи.
Тень ждала.
Она сидела в тени, поджав ноги, и слушала. Слушала каждое движение внутри палатки. Офицер не ложился. Ходил из угла в угол, иногда останавливался, иногда что-то бормотал себе под нос. Нервничал.
«Бойся, — подумала Тень без злости. — Бойся. Это правильно. Сегодня есть чего бояться».
Когда лагерь погрузился в предрассветную тишину, когда даже часовые стали клевать носами на постах, офицер внутри палатки наконец замер. Тень услышала, как он надевает сапоги, как застегивает ремень, как осторожно, стараясь не шуметь, откидывает полог.
Он вышел.
Невысокий, чуть полноватый, с аккуратной бородкой и быстрыми, нервными движениями. В темноте Тень не могла разглядеть его лица, но запомнила походку, осанку, манеру держать голову. Этого было достаточно.
Он оглянулся, проверяя, не следит ли кто, и быстрым шагом направился к восточной окраине лагеря, туда, где лес подступал почти к самым палаткам.
Тень скользнула следом.
Она двигалась параллельно, держась в тени, используя каждый куст, каждое дерево как укрытие. Офицер шел быстро, но неуклюже. Штабная крыса, не привыкшая к ночным вылазкам. Он то и дело спотыкался, оглядывался, замирал, прислушиваясь, и Тени приходилось каждый раз замирать вместе с ним, превращаясь в камень.
Минут через десять они достигли опушки. Офицер остановился, оглянулся в последний раз и нырнул в лес.
Тень — за ним.
В лесу было темно, хоть глаз выколи. Луна еще не взошла, только звезды слабо мерцали сквозь кроны. Но Тень видела в темноте лучше, чем любой обычный человек. Мекешей учили и этому.
Офицер шел на восток, держась вдоль старой, заросшей тропы. Тень следовала за ним, бесшумная, как призрак, ступая след в след, чтобы не хрустнуть веткой.
Минут через двадцать ходьбы, когда лагерь остался далеко позади, офицер вышел на небольшую поляну.
В центре поляны на старом пне сидел Фралн.
Тень узнала его сразу. Даже в темноте, даже со спины. Эта плавная, текучая походка, эта манера держать руки слегка в стороны, будто он постоянно готовится к объятиям. Красивое, кукольное лицо, на котором даже сейчас, в лесу, в ночи, играла легкая, располагающая улыбка.
— Вы опоздали, капитан, — сказал Фралн, и его голос, мягкий, обволакивающий, прозвучал в тишине поляны как приговор. — Я уже начал волноваться.
— Я не мог раньше, — выдохнул офицер, подходя ближе. Голос у него дрожал. — Вы слышали? Вы знаете, что случилось?
— Склад? — Фралн изящно повел плечом. — Да, мы знаем. Потеря неприятная, но не фатальная. Генерал недоволен, но... — он сделал паузу, — ...это всего лишь оружие. Оружие можно восстановить.
— Это не просто оружие! — офицер почти выкрикнул, но тут же осекся, оглянулся. — Это катастрофа! Вы лишились всей артиллерии! Завтра... сегодня... мы пойдем в наступление, и вам нечем будет ответить!
— Тише, капитан, тише, — Фралн шагнул к нему, положил руку на плечо. Жест был почти отеческим. — Вы слишком нервничаете. Это вредно для здоровья. Мы все учли. Да, сегодняшняя ночь была... неожиданной. Но это не меняет главного.
— Чего? — офицер поднял на него глаза.
Фралн улыбнулся. Шире. Ярче. И в этой улыбке Тень, замершая в кустах в двадцати шагах, прочла то, что знала давно: Фралн никогда не говорит всей правды. Даже своим.
— Главное, что у нас есть вы, капитан, — мягко сказал Фралн. — Вы и ваша информация. Генерал Глортейн может выиграть битву. Может выиграть две. Но пока у нас есть доступ к его планам, мы выиграем войну. Склад лишь досадная случайность. Мы поставим новые пушки. А вот если мы потеряем вас...
Он многозначительно замолчал.
Капитан шумно выдохнул, плечи его чуть опустились.
— У меня есть новые данные, — сказал он уже спокойнее. — Завтра... то есть уже сегодня, на рассвете, Глортейн двинет основные силы вдоль тракта, к переправе. Он планирует ударить во фланг, пока ваш арьергард не отошел за реку.
— Отлично, — Фралн кивнул, и в глазах его мелькнул холодный, расчетливый огонек. — Это очень ценно. Генерал будет благодарен.
— Мне нужны деньги, — капитан шагнул ближе, голос его зазвучал требовательно. — Вчерашний взрыв не был случайностью. Кто-то из ваших прокололся. Если Глортейн узнает, если меня вычислят... мне нужно будет исчезнуть. Быстро. И далеко.
— Разумеется, капитан, разумеется, — Фралн достал из-за пазухи увесистый кошель, протянул офицеру. — Здесь достаточно, чтобы жить припеваючи года два. А когда война закончится, вас ждет гораздо больше. Генерал ценит преданных людей.
Капитан схватил кошель, спрятал под мундир.
— Мне пора, — сказал он, оглядываясь. — Если меня хватятся...
— Ступайте, ступайте, — Фралн сделал приглашающий жест. — И помните, капитан: мы на вас рассчитываем.
Офицер кивнул и быстро, почти бегом, скрылся в лесу, в той стороне, откуда пришел.
Тень не двинулась с места.
Фралн остался на поляне один. Он постоял минуту, глядя вслед удаляющемуся офицеру, и вдруг улыбнулся той самой улыбкой, от которой у Тени когда-то, в школе Фернуха, холодела спина.
— Выходи, — сказал он негромко, в пространство. — Я знаю, что ты здесь.
Тень замерла, превратившись в камень.
— Не глупи, Аса, — добавил Фралн, и имя, произнесенное вслух, ударило сильнее пощечины. — Я тебя чувствую. Выходи, поговорим.
В кустах стало тихо-тихо. Даже ветер стих.
Тень медленно, очень медленно поднялась. Шагнула вперед, выходя из тени на поляну, и остановилась в десяти шагах от Фрална, держа руки на виду, но так, чтобы до кинжалов оставалось одно движение.
Фралн оглядел ее с ног до головы, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
— А ты изменилась, — сказал он задумчиво. — Возмужала. Похудела. Это что на рукаве? Детская каша? — он наморщил нос, и вдруг рассмеялся. — Неужели ты оставила себе ребенка? Аса, гроза Фернуха, с пеленками? Вот уж не думал.
Тень молчала. Только смотрела на него в упор, черными глазами из прорезей платка.
— Молчишь? — Фралн склонил голову набок. — Ах да, мне говорили. Голос-то тебе выжгли, бедняжка. Ну ничего, я и так тебя понимаю. Ты пришла за капитаном? Вычислила его по запаху? Молодец. Я всегда говорил Фернуху, что из тебя выйдет толк. Жаль, что ты сбежала. Жаль, что не сдохла.
Он говорил это с той же мягкой, располагающей улыбкой, будто обсуждал погоду.
— Но раз уж ты здесь, — продолжал Фралн, делая шаг к ней, — может, поговорим как старые знакомые? Фернух ищет тебя. Сильно ищет. Он предлагает неплохие деньги за твою голову. Но я, знаешь ли, не жадный. Может, договоримся? Ты уходишь, я делаю вид, что тебя не видел. А взамен... — он сделал паузу, — ...ты оставляешь капитана в покое. Еще несколько дней. Всего несколько дней, пока мы не закончим одно дело. А потом — делай с ним что хочешь.
Тень покачала головой. Медленно. Отрицательно.
— Нет? — Фралн вздохнул, будто огорченный родитель, чей ребенок не хочет есть кашу. — А зря. Капитан нам очень нужен. Без него... ну, понимаешь. Война — штука сложная.
Тень сделала шаг вперед.
Фралн отступил на шаг назад, но улыбка не сходила с его лица.
— Не глупи, Аса. Я не один. Со мной двое. Они в лесу, справа и слева. Если ты дернешься, тебя поджарят раньше, чем ты достанешь кинжалы. Я же знаю твои фокусы. Я тебя учил, помнишь?
Тень сделала шаг вперед.
Фралн отступил еще на шаг, и впервые в его глазах мелькнуло что-то, чему она не сразу нашла название. Не страх. Нет, Фралн не из тех, кто боится открыто. Скорее... настороженность. Оценка. Пересчет коэффициентов.
Он понял. Понял, что она не остановится, раньше, чем она успела сделать третий шаг.
Мекеши в кустах — блеф. Чистой воды блеф, рассчитанный на то, что Аса, бывшая мекеш, привыкшая к дисциплине и приказам, отступит перед численным превосходством.
Но Фралн просчитался. Она больше не подчинялась приказам. Она вообще никому не подчинялась, кроме себя и той крохи, что спала сейчас в домике за водопадом.
А Фралн... Фралн был один.
Тень уловила это только сейчас, когда адреналин обострил чувства до предела. Никаких запахов, кроме его собственного, приторного, с нотками дорогого мыла и лжи. Ни движения в кустах. Ни дыхания за спиной.
Пусто.
Он пришел один. Рискнул. Решил, что его болтовни, его проклятого дара убеждения хватит, чтобы прикрыть отход капитана и уйти самому.
«Дурак», — подумала Тень без злости. Почти ласково.
— Аса, — Фралн поднял руки в примирительном жесте, и улыбка его стала шире, теплее, убедительнее. — Ну зачем нам ссориться? Мы же свои. Одну школу прошли. Одну кашу ели. Я тебе даже нравился когда-то, помнишь? Ты всегда смотрела на меня так... по-особенному.
Он заговаривал ей зубы. Болтал, лишь бы болтать, потому что знал: в открытом бою у него нет шансов. Фралн никогда не был бойцом. Его оружие — язык, улыбка, умение вовремя сказать нужные слова. Против кинжалов Тени, против ее скорости, против ярости, которую он сам только что разбудил, у него не было защиты.
— Фернух будет благодарен, если ты отпустишь меня, — продолжал Фралн, пятясь. — Очень благодарен. Он, знаешь, отходчивый. Если ты вернешься, он даже наказание смягчит. Я попрошу за тебя. Честно.
Тень слушала.
Где-то на краю сознания мелькнула мысль: а ведь он прав. Если она убьет Фрална, Фернух потеряет ценного агента. Потеряет связного. Потеряет того, кто годами втирался в доверие к сильным мира сего и вытаскивал их секреты, как фокусник вытаскивает монеты из ушей изумленной публики.
Удар по Фернуху.
Она представила его лицо, когда он узнает. Эту маску надменного превосходства, за которой прячется бешенство. Этот ледяной взгляд, которым он награждал провинившихся. Эту привычку медленно, очень медленно сжимать кулак, когда внутри все кипит.
«Какое счастье, — подумала Тень, и мысль эта была слаще любого десерта, — еще раз нагадить тебе, старый крег».
Она улыбнулась.
Медленно. Очень медленно.
Фралн увидел эту улыбку, и его лицо вытянулось. Красивое, кукольное личико, которое годами открывало любые двери, вдруг стало серым, почти землистым.
— Аса, — выдохнул он, и в голосе его впервые прорезалась настоящая, не наигранная паника. — Не надо. Мы же договорились. Ты уходишь, я молчу. Капитан... да крег с ним, с капитаном! Хочешь, я скажу, где искать Фернуха? Хочешь, я помогу тебе добраться до него?
Тень шагнула вперед. Еще один шаг.
Рука в перчатке медленно, почти лениво, скользнула за пояс. Пальцы сомкнулись на рукояти кинжала, с которым она не расставалась никогда. Который прошел с ней через огонь, воду и медные трубы побегов.
Фралн попятился, споткнулся о корень, едва не упал.
— Аса, пожалуйста! — голос его сорвался на фальцет. — Я... я могу пригодиться! Я знаю такое! Я выведу тебя на всех! На всех, кто работает на Фернуха! Только...
Она вынула кинжал.
Лезвие блеснуло в лунном свете, который только начал пробиваться сквозь кроны. Холодное. Острое. Безупречное.
Тень улыбнулась совсем нехорошо. Так, как не улыбалась никогда. Ни заказчикам, ни случайным встречным, ни даже себе в зеркало. Это была улыбка хищника, который наконец догнал добычу.
Фралн открыл рот, чтобы снова начать болтать.
Она ударила прежде, чем он успел произнести хоть звук.