Глава 3. Чужая среди своих
Идиоты! Никакой безопасности!
Тень стояла на коленях у мутного ручья, в который местные солдаты уже вторые сутки сливали помои, и терла жесткой щеткой чью-то пропотевшую нижнюю рубаху. Вода обжигала холодом, пальцы заледенели, но она не чувствовала этого. Внутри кипела злость, глухая, холодная, профессиональная.
Третий день она здесь. Третий день стирает чужое белье, носит помои, улыбается масляным взглядам поваров и делает вид, что не замечает, как руки охранников слишком долго задерживаются на ее талии, когда она проходит мимо кухни.
И за это время она нашла как минимум пять способов проникнуть в штабную палатку. Пять способов, от идиотски простых до технически безупречных. Враг, который читал мысли Глортейна, понятия не имел о собственной слепоте. И безопасности!
Тень выжала рубаху, бросила ее в корзину к остальным и на мгновение прикрыла глаза, восстанавливая в памяти карту лагеря. Четыре тысячи солдат. Два генерала. Один штабной шатер, охраняемый днем и ночью. И дыры в охране такие, что в них можно было провести целый полк.
Она заметила их в первый же час.
Смена караула — двенадцать минут разрыва, когда старые часовые уже ушли, а новые еще не вышли на позиции. Патрули ходят по одному и тому же маршруту с точностью до минуты. Штабной шатер освещается магическими светильниками, но их питает один-единственный маг, который спит вон в той палатке у входа и просыпается, только если его трясут.
"Идиоты!" — мысль вспыхнула в голове снова, и Тень поймала себя на том, что думает об этом уже в шестой раз за последние двое суток.
Она разогнула спину, помассировала поясницу и бросила взгляд на солнце. Полдень. Через два часа смена караула. Через два часа у нее будет окно.
Она подхватила корзину с бельем и пошла к сушильным веревкам, натянутым между палатками в самом центре лагеря. Ровно в пятидесяти шагах от штаба.
Веревки были ее лучшим оправданием. Кому придет в голову подозревать прачку, развешивающую белье?
Вчера она развесила простыни так, что они закрывали обзор часовым на западной стороне. Сегодня, если ветер не переменится, она сделает то же самое с восточной.
Работа требовала времени и терпения. Того и другого у нее было в избытке.
Она вешала мокрые рубахи, слушала разговоры, впитывала информацию, как губка. Солдаты не замечали ее. Она была пустым местом, частью пейзажа, очередной бабой, приставленной к грязной работе.
— Слышал, завтра выступаем? — раздалось слева.
Тень не повернула головы, но уши ее превратились в локаторы.
— Да ну? Куда?
— На восток. Генерал утром совещание собирал. Говорят, наши переходят в наступление.
— Говорят, их генерал сам в дракона оборачивается и спалил уже три деревни.
Третий голос, насмешливый и уверенный, вклинился в разговор:
— Ну и что с того? Подумаешь, дракон. Видели мы этих ящеров. Вон, в прошлой кампании одного сняли магическим копьем — рухнул, как мешок с дерьмом. Главное кристалл на полную зарядить.
— Точно, — поддакнул первый. — Да и не может он постоянно летать. Устает, небось, как любая скотина. А у нас вона сколько пушек подтянули.
Тень аккуратно расправила очередную рубаху, прикрепляя ее к веревке прищепкой. За развешенной простынью, скрывшей сейчас ее нижнюю часть лица, мелькнула тень усмешки.
"Дети", — подумала она без злости, почти ласково. "Милые дети. Верьте в свои копья. Верьте, что дракона можно сбить, как утку".
Она видела дракона в бою, другого, несколько лет назад, когда Фернух посылал их на задание в соседнее королевство. Тот дракон не был военным, просто случайно оказался не в то время не в том месте. Но даже случайный дракон, застигнутый врасплох, превратил в пепел три отряда наемников, прежде чем улетел.
"Ну-ну", — мысленно пожелала она болтающим солдатам удачи. — "Попробуйте. Я посмотрю"
Нет, правда, что они скажут, когда Глортейн в полной боевой трансформации выйдет на поле боя?
Впрочем, это не ее забота. Ее забота найти предателя. Или, в данном случае, доказательства того, что предатель в штабе Глортейна существует. И, как не парадоксально, его следы стоит искать здесь, во вражеском штабе.
Она развесила последнюю простыню и критически оглядела результат. Ветер дул с востока, простыни полоскались, закрывая обзор на штабной шатер ровно настолько, чтобы часовые не видели, что происходит у задней стенки.
Идеально.
Она подхватила пустую корзину и, чуть ссутулившись, чтобы казаться ниже и незаметнее, побрела назад, к ручью.
Проходя мимо кухни, она уловила запах жареного мяса и чуть не споткнулась. Рот наполнился слюной, а мысли против воли оказались не здесь. Год назад этот запах заставил бы ее сердце сжаться от страха за Наллу, за то, что та голодна, что молока не хватает, что Йэфе снова пришлось разбавлять козье молоко водой. Йэфин Ян, пухлощекий карапуз с вечно мокрым подбородком, требовал молока не меньше, чем Налла. Теперь все было иначе. Теперь дети все чаще питались кашами, мясной похлебкой, вареными овощами и растолоченными фруктами. И Йэфа, улыбчивая женщина с руками, привыкшими к тяжелой работе, растила их обоих, как собственных птенцов в одном гнезде.
Тень запрещала себе думать о них, когда была на задании. Запрещала представлять, как Налла тянет ручонки к Яну, как Йэфа напевает им колыбельную, как они спят в обнимку на широкой кровати в маленьком домике за водопадом, в безопасности, в тепле, в мире, которого у Тени больше не было, но так отчаянно хотелось верить, что еще будет.
Запрещала — и все равно думала. Тревога грызла изнутри, холодная, липкая, иррациональная. Угрозы не было. Тайник был надежным. Йэфа была предана ей так, как бывают преданы только спасенные. Она не продаст, не выдаст, не сбежит. У нее тоже есть ребенок, и ради него она пойдет на что угодно. Тень проверила ее. Трижды. Со всех сторон.
Но та, которой пришлось хоронить сестру под полом лесной хижины, не верила в безопасность. Та, которая видела, как кровь Таймилы впитывается в солому, знала: спокойствие — это мираж. Оно кончается всегда. Вопрос только — когда.
Скоро. Очень скоро она вернется. Снова обнимет Наллу. Скоро она накопит достаточно, чтобы открыть лавку, продавать товары и навсегда забыть о своем прошлом. И больше никогда не оставлять племянницу, даже на попечение Йэфы.
Она опустилась на колени у ручья и снова взялась за щетку. Стирка успокаивала. Ритмичные движения позволяли думать, не отвлекаясь на внешние раздражители.
План был прост: дождаться ночи, когда сменится караул, и проскользнуть в штабной шатер в тот двенадцатиминутный промежуток, когда часовые меняются. У нее будет не больше десяти минут внутри. За это время нужно найти документы, переписку, что угодно, что укажет на источник утечек.
И не попасться.
Второй вариант — подслушать разговор генералов. Если повезет, они сами скажут, откуда берут информацию. Но генералы редко говорят такое вслух, даже в своем штабе.
Третий вариант — найти курьера, который приносит донесения от агента. Проследить за ним, вычислить связного.
Вариантов было много. Времени, как оказалось, уже мало.
Солнце медленно ползло к горизонту. Тень стирала, полоскала, выжимала, снова стирала. Руки стерлись, но она не останавливалась. Боль была привычной. Боль была фоном.
Когда тени удлинились и лагерь начал готовиться к ужину, она поднялась с колен, собрала чистое белье и понесла его обратно к веревкам.
— Эй, красавица! — окликнул ее знакомый голос повара. — Иди сюда, ужинать будешь?
Тень обернулась, опустив глаза, и покачала головой. Она не могла говорить, но жесты «нет» и «спасибо» были понятны всем.
— Стеснительная, — хохотнул повар, обращаясь к помощнику. — Ладно, иди работай. Как проголодаешься, то заходи, нальем похлебки.
Она кивнула и пошла дальше.
К веревкам она подошла ровно в тот момент, когда западный патруль скрылся за палатками интендантской службы. До смены караула оставалось семь минут.
Она не спешила. Сначала развесила белье, аккуратно, как положено добросовестной прачке. Потом поправила простыни, создавая дополнительные заслоны. Потом, словно вспомнив о чем-то, порылась в корзине и извлекла оттуда сложенную в несколько раз тряпку — ту самую, которую «забыла» постирать.
С этой тряпкой в руках она двинулась к ручью. Короткий путь лежал как раз мимо штабного шатра.
Она шла медленно, чуть сгорбившись, глядя себе под ноги. Часовой на западной стороне уже ушел. На восточной еще не вышел. Двенадцать минут чистого времени.
Она свернула за угол штабного шатра. Ткань здесь была натянута слабее, чем спереди. Дурацкая привычка интендантов для экономии материала, которые считают, что задняя стенка никому не нужна.
Тень присела, делая вид, что поправляет обмотку на ноге, и замерла, прислушиваясь.
Тишина. Только где-то далеко звякнул котелком повар.
Она скользнула под полог быстрее, чем мышь. Один плавный, текучий перекат, и она уже внутри.
Штабной шатер пах кожей, бумагой, магией и мужским потом. В центре стоял стол, заваленный картами. Над столом висел магический светильник, питаемый от небольшого кристалла в углу. Свет был тусклым, но достаточным, чтобы читать.
Восемь минут.
Тень двинулась вдоль стола, сканируя взглядом бумаги. Донесения, приказы, списки личного состава, схемы снабжения. Ничего интересного.
Семь минут.
Она подошла к походному сейфу в углу. Магический замок, средней сложности. Двадцать секунд работы, не больше.
Шесть с половиной.
Ее пальцы коснулись замка, магия послушно потекла по каналам, находя слабые места в защите. Щелчок. Сейф открыт.
Пять минут.
Внутри лежали папки. Тень вытащила верхнюю, пролистала. Отчеты разведки за прошлый месяц. Даты, имена, перемещения войск. Ничего нового.
Четыре минуты.
Следующая папка была тоньше, но тяжелее. Она открыла ее и замерла.
Перед ней лежала схема. Подробная, точная, с пометками на полях. Схема расположения войск Глортейна на вчерашний день. С указанием численности, командиров, маршрутов передвижения.
Такие схемы не добывают шпионы. Такие схемы составляют в штабе и передают только командованию.
Три минуты.
Информация, которую держали в руках, всегда имела запах. А бумага и вовсе впитывала его, как губка, хранила дни, а иногда и недели, если повезет.
Тень закрыла глаза, отключая зрение, позволяя обонянию занять главное место. Вдох. Медленный, глубокий. Разделить запахи на слои.
Первый слой — тот, что лежал на поверхности. Резкий, терпкий, с нотками дорого табака и застарелого пота. Запах человека, который держал эту схему, изучал, водил пальцем по линиям. Она скользнула взглядом по окружающим бумагам, по стопкам карт на столе, ощущая от них тот же запах. Генерал Ахнастана. Он касался этой схемы. Возможно, совсем недавно
Второй запах заставил ее пальцы на мгновение сжаться в кулак.
Фралн.
Она узнала бы эту сладковатую, приторную ноту хоть через десять лет, хоть сквозь стену горящего дома. Фралн, которого Фернух держал при себе за одно-единственное умение — заговаривать зубы. Красивый, с кукольным личиком, гладкий, скользкий, с голосом, от которого у дам подкашивались колени. Мекеш, который никогда не блистал в бою, но мог войти в любой особняк под видом дальнего родственника и выйти оттуда с семейными тайнами, запертыми в его хорошенькой голове.
Фернух держал его для связи. Для переговоров с теми, кто считал себя слишком важным, чтобы разговаривать с «простыми убийцами». Фралн улыбался, Фралн льстил, Фралн обещал звезду с неба и доставал ее, если цена была соответствующей. И Фралн, судя по запаху на карте, был здесь. Прикасался к этому листу, возможно лично показывая генералу, где именно ударит Глортейн.
Две минуты.
Третий запах был чужим.
Она втянула воздух глубже, закрыв глаза, позволяя обонянию работать за зрение. Незнакомый мужчина. Дорогое мыло. Хороший табак, но не тот крепкий, солдатский, что курят в окопах, а изящная смесь с нотками сухофруктов. Такие предпочитают штабные, у которых есть время на церемонии.
Офицер.
Интуиция, та самая, что спасала ей жизнь дюжину раз, когда логика уже не работала, завопила внутри ледяным колоколом. Этот третий — именно тот, кто передает Фралну информацию. Предатель.
Именно этого человека она должна найти.
Тень выдохнула, успокаивая бешено колотящееся сердце. Полторы минуты.
Она приняла решение мгновенно. Карту нужно забрать. Рискованно. Опасно. Но других вариантов нет. Ей нужен этот запах, чтобы найти иголку в стоге сена.
Она свернула карту в тугой рулон и сунула под одежду, в специальный нашитый внутренний карман, у бедра. Там, где даже если обыщут, то не сразу найдут.
Одна минута.
Закрыть сейф. Двадцать секунд. Замок встал на место с едва слышным щелчком, заглушённым её собственным дыханием.
Сорок секунд.
Она скользнула к задней стенке шатра, припала к ткани, слушая. Снаружи было тихо. Восточный патруль еще не вернулся. Она вытекла наружу так же бесшумно, как втекла внутрь, и в ту же секунду, пригибаясь, юркнула за ближайшие кусты, к ручью.
Там, не меняя позы, опустилась на колени, сунула руки в ледяную воду и схватила щетку. Сердце колотилось где-то в горле, но лицо было спокойным, как у статуи.
Через минуту мимо, в двадцати шагах, прошел восточный патруль. Солдаты зевали, перешучивались, один сплюнул в ручей чуть выше по течению. Тень даже не подняла головы.
Она сидела у ручья, пока лагерь не начал затихать.
Костры гасли один за другим. Солдаты заползали в палатки, перебрасываясь ленивыми, сонными фразами. Часовые на постах менялись с той же механической точностью, что и днем. Двенадцать минут разрыва.
Она ждала. Тело затекло от долгого сидения на холодной земле, но она не позволяла себе шевелиться, сливаясь с тенями, становясь частью ночи. Карта грела бок через ткань одежды, напоминая о найденном доказательстве. Фралн. Значит, Фернух действительно взял заказ. Это меняло все.
Когда последний костер погас и лагерь погрузился в глубокий сон, Тень бесшумно поднялась.
Пора уходить.
Она скользнула вдоль ручья, держась в тени, обходя палатки спящих солдат. Путь был знаком. Она продумала его еще в первый день, наметила три маршрута отхода, два запасных и один аварийный. Сейчас она шла основным, вдоль воды, мимо интендантских складов, через старую осушительную канаву, а там уйдет в лес.
Тишина.
Только хруст гравия под чужими сапогами где-то далеко, да уханье ночной птицы.
Она почти миновала складскую зону, когда ноги сами собой остановились.
Перед ней, в двадцати шагах, темнели очертания больших шатров — склад боеприпасов и орудийный парк. Тяжелые магические копья с кристаллами, прикрытые брезентом. Ряды ядер, аккуратно сложенных пирамидами. Бочки с порохом, составленные в несколько рядов под навесом.
«Проходи мимо, — приказал рассудок. Голос внутри был холодным, расчетливым, тем самым, что помогал ей выживать все эти годы. — Ты получила, что хотела. Карта у тебя. Уходи, пока цела».
Она сделала шаг. Один. Второй.
И остановилась снова.
«Завтра наступление», — шепнуло что-то другое. Что-то, чему она не могла подобрать названия. То самое, что заставляло ее когда-то, рискуя жизнью, вытаскивать с тонущего корабля трех чужих детей, пока остальные мекеши выполняли приказ и искали документы.
«Тысячи солдат пойдут в атаку на эти пушки, — продолжал шепот. — Молодых. Глупых. Которые сейчас спят и видят во сне свои дома. Которые верят, что их генерал приведет их к победе».
«Они все равно умрут! — рявкнул рассудок. — Рано или поздно. Солдаты всегда умирают. Это их работа. Ты что, забыла? Ты сама была разменной монетой! Тебя учили, что люди — это ресурс!»
Да. Учили. Фернух вбивал это в них с детства, розгами и голодом, примерами и наказаниями. «Вы — инструмент. Ваша жизнь не принадлежит вам. Вы — вещь. Вещи не чувствуют. Вещи не выбирают».
«Но я больше не вещь», — подумала она.
И эта мысль ударила под дых сильнее, чем удар дубины Дауры.
Она — не вещь. Она выбрала. Она сбежала. Она растит Наллу, заботится об Йэфе и Яне, платит за дрова и еду. Она — человек. Со своей волей, со своим выбором, со своей...
...совестью?
Глупое слово. Опасное слово. От совести умирают.
«Тысяча солдат Глотрейна, — напомнил внутренний голос. — Тоже молодые. Тоже глупые. Тоже спят сейчас и видят сны. Если эти пушки и припасы не уничтожить, то завтра они встретят их в чистом поле».
«Мне плевать на его солдат, — отрезал рассудок. — Я работаю на него за деньги. Моя задача найти предателя. Я нашла след. Карта у меня. Миссия выполнена. Все остальное — не мое дело».
«Фернух обещал королю Ахнастана легкую победу, — напомнил шепот. — Обещал, что генерал Глортейн будет разбит. А если все припасы и пушки взлетят на воздух прямо сейчас? Если враг останется без оружия и боеприпасов перед самым наступлением?»
«Это не моя война».
«Фернух заработает на этом деньги. Станет еще сильнее. Купит новых мекешей. Будет мучить новых детей».
«Не мои дети».
«Налла могла бы быть среди них».
Рассудок заткнулся.
Тень стояла в темноте, глядя на темные силуэты пушек, и чувствовала, как внутри разворачивается что-то большое, тяжелое, неудобное. То, что она полтора года назад, сбежав от Фернуха, считала похороненным навсегда.
Человечность.
Она выжила потому, что умела отключать ее. Потому, что могла смотреть на смерть и не моргать. Потому, что для нее чужая боль была просто информацией, статистикой, фоном.
А теперь она стояла здесь и считала бочки с порохом. Двадцать три. Если поджечь крайнюю, рванет так, что от лагеря останется воронка. Направить взрыв правильно, и возможно даже никто не пострадает. Часовые у склада — двое. Сменяются через... она глянула на небо, прикидывая время. Через час. Значит, у нее есть час, чтобы...
«Ты сошла с ума! — заорал рассудок, обретая голос. — Ты! Одна! Против целого лагеря! Если тебя поймают, то Фернух узнает. Он поймет, кто ты. Он найдет тебя. Найдет Наллу! Ты готова рискнуть ее жизнью ради каких-то солдат, которых даже не знаешь?!»
Нет.
Нет, не готова.
Налла — все. Налла — смысл. Ради сестры и Наллы она пережила то, что пережила. Ради Наллы она будет жить дальше, прятаться, красть, убивать, если понадобится.
«Тогда уходи. Сейчас. Не оглядываясь».
Она сделала шаг.
Потом еще один.
И вдруг перед глазами встало лицо. Молодой солдат из лагеря Калаэна, которого она видела позавчера, когда пробиралась к штабу. Он сидел у костра и неумело чинил порванный мундир, смешно тыкая иголкой в сукно. Рядом с ним лежало письмо, зачитанное до дыр, и он то и дело поглядывал на него, улыбаясь чему-то своему, далекому, домашнему.
Девушка, наверное. Или мать.
Завтра, если она ничего не сделает, этот мальчик пойдет в атаку. На эти пушки. И, скорее всего, не вернется. Письмо, которое он так бережно хранит, полетит в общую яму вместе с его телом. А где-то далеко, в деревне, будет ждать та, что его писала, и не дождется никогда.
«Я не могу спасти всех, — подумала Тень. — Я вообще никого не могу спасти. Я даже сестру не спасла».
Таймила.
Ее лицо, спокойное и страшное в смерти. Ее рука, все еще тянущаяся к ребенку. Ее последний вздох.
«Они все умрут, — сказала тогда Таймила. — Все, кого мы любим. Это не значит, что не надо пытаться их спасти».
Сестра была глупой. Сентиментальной. Слабой.
Сестра была права.
Тень зарычала — беззвучно, сквозь стиснутые зубы, чувствуя, как внутри все разрывается от этой проклятой, ненужной, невозможной дилеммы.
«Ты размякла, — с ненавистью подумала она о себе. — Год нормальной жизни, с детьми, с Йэфой, с теплом и крышей над головой, превратил тебя в тряпку. Ты больше не мекеш. Ты — дура, которая сейчас подохнет здесь из-за того, что ей стало жалко чужих солдат!»
Но ноги уже не слушались приказов уйти.
Она развернулась и двинулась к складу.
Час. У нее есть час, пока не сменится караул.
План родился мгновенно, пока она скользила от палатки к палатке, держась в тени. Не поджигать крайнюю бочку. Это слишком очевидно, могут успеть потушить. Нужно заложить несколько зарядов в разных местах, соединить их запальными шнурами, рассчитать время так, чтобы рвануло одновременно, когда она уже будет далеко.
У нее есть магия. У нее есть навыки. У нее есть два кинжала и веревка.
Этого достаточно.
Часовые у склада стояли лениво, опершись на копья и переговариваясь вполголоса. Они не ждали опасности. Кому придет в голову взрывать собственный склад?
Тень обошла их с подветренной стороны, прижимаясь к земле, двигаясь по-пластунски в высокой траве. Запах пота и дешевого табака ударил в ноздри, когда она проползала в десяти шагах. Часовой чихнул, его напарник хохотнул.
Она замерла, превратившись в камень.
— Простынешь, — сказал один.
— Да ну, тепло же, — ответил второй.
— Тепло у тебя в койке будет, когда сменимся. А здесь — сырость.
— Заткнись, а?
Она двинулась дальше, как только их голоса стихли.
Первая бочка. Крайняя, в тени, закрытая от прямого взгляда часовых брезентом. Тень прижалась к ней спиной, прислушиваясь. Тишина.
Руки в перчатках работали быстро, уверенно. Из-за пояса появился небольшой кожаный мешочек с готовыми зарядами. Она готовила их сама, на всякий случай, никогда не зная, когда пригодится умение взрывать тихо и эффективно. Небольшие холщовые кульки, туго набитые порохом собственного изготовления, горючим, как смола. К каждому приделан короткий отрезок фитиля — ровно настолько, чтобы успеть отбежать.
Она достала один такой кулек, прижала его к днищу бочки, там, где дерево уже рассохлось от времени и сырости. Фитиль свесился вниз, на землю. Тонкая нитка, почти незаметная в темноте.
Вторая бочка. Третья.
У каждой — по заряду. У каждого заряда — фитиль.
Теперь — соединить.
Из другого кармана она извлекла моток тонкого, просмоленного шнура. Горит медленно, но верно, и даже если ветер переменится, не погаснет. Она протянула шнур от фитиля первой бочки ко второй, от второй — к третьей. Короткие отрезки, связанные намертво, так, что огонь пойдет по всем направлениям сразу.
Один конец она оставила свободным — длинный хвост, уходящий в темноту, к тому месту, где она будет поджигать.
Четвертая бочка стояла отдельно, под навесом с ядрами. Тень замерла, оценивая расстояние. Если рванет здесь, ядра разлетятся как картечь, перебьют половину лагеря. Хорошо. Или плохо? Плохо. Она не Фернух! Она не будет, как Фернух!
Она отступила от четвертой бочки, оставив ее нетронутой. Только боеприпасы. Только то, что завтра убивало бы солдат. Без лишней крови.
Теперь — время.
Часовые все еще переговаривались. До смены было минут сорок. Если она подожжет сейчас, фитили будут гореть пятнадцать-двадцать минут. К тому моменту, когда пламя доберется до зарядов, а от них — до бочек...
«Если ты это сделаешь, обратной дороги нет. Ты станешь диверсантом. Они будут искать тебя с утроенной силой».
«Фернух все равно ищет».
«Но теперь — с другой стороны».
«Какая разница?»
Она чиркнула огнивом.
Искра упала на кончик запального шнура, тот зашипел, задымился, и тонкий огонек побежал в темноту, уходя к бочкам, к зарядам, к смерти, которая ждала своего часа.
Тень рванула прочь.
Она бежала, пригибаясь, перекатываясь, снова бежала, используя каждый куст, каждую палатку, каждую тень. Сзади, за спиной, разгоралось пламя, пока маленькое, незаметное, но она знала, что через минуту...
Проклятая жалость. Проклятая человечность.
Она влетела в осушительную канаву за мгновение до того, как земля вздрогнула.
Взрыв был таким, что заложило уши. Даже здесь, в сотне шагов, ударная волна швырнула ее лицом в грязь, засыпала землей и травой. Второй взрыв. Третий. Четвертый был такой силы, что небо на мгновение стало белым.
Она подняла голову, отплевываясь, и увидела, как над лагерем встает гриб пламени, освещая все вокруг, как днем. Крики. Паника. Бегущие люди. И над всем этим черный дым, поднимающийся к звездам, жирный, маслянистый, пахнущий порохом.
Она смотрела на это и не чувствовала ничего.
Ни гордости. Ни радости. Ни сожаления.
Только усталость. Глубокую, до костей, до самого дна души, выжженную усталость.
«Дура, — сказала она себе, поднимаясь и отряхиваясь. — Дура, каких свет не видывал. Налла чуть не осталась сиротой из-за того, что тебе стало жалко чужих мальчиков».
Но в глубине, там, где жила та самая человечность, которую она так старалась убить, что-то довольно вздохнуло и свернулось клубочком, согревая изнутри.
Тень развернулась и побежала к лесу, растворяясь в ночи, пока за ее спиной горел лагерь.
Завтра враг не наступит.
Завтра у них нечем будет наступать.
А у Глортейна будет время. День. Может, два. Достаточно, чтобы перегруппироваться. Достаточно, чтобы найти предателя. Достаточно, чтобы выиграть эту проклятую войну.
Она бежала, и ветер свистел в ушах, и где-то далеко, за лесом, ее ждала Налла.
Ради этого стоило рискнуть.
Даже если рассудок до сих пор орал, что она идиотка.
* * *
Он не спал по-настоящему уже третьи сутки. Только проваливался в тяжелое, липкое забытье, из которого его выдергивал каждый шорох, каждый отдаленный крик часовых, каждый скрип седла за пологом шатра.
К вечеру третьего дня Калаэн принял решение, которое далось ему нелегко. Он снял с пояса небольшой магический амулет — подарок придворного мага еще в начале кампании — и активировал заклятие заглушения. Глубокий, безысходный сон без сновидений, без возможности проснуться от случайного звука. Четыре часа. Ровно столько, чтобы голова снова стала ясной, а тело перестало дрожать от усталости.
Где-то далеко, за лесом, ухнуло. Глухо, низко, так, что дрожь прошла по земле. Потом еще раз. И еще. Небо на востоке полыхнуло белым, потом багровым, и зарево пожара встало над горизонтом.
Калаэн спал. Амулет на его поясе слабо мерцал голубым, отсекая все звуки внешнего мира.
В лагере началось движение. Солдаты высыпали из палаток, офицеры бежали к наблюдательным постам, голоса сливались в тревожный гул.
Хагерт ворвался в генеральский шатер без стука.
— Ваша светлость! — крикнул он с порога. — Там...
И осекся.
Калаэн лежал на походной койке, дышал ровно, глубоко, и, судя по всему, не слышал ничего. На поясе мерцал амулет. Хагерт выматерился сквозь зубы. Он знал про это заклятие. Знал, что разбудить генерала раньше времени можно только одним способом.
Он подошел к койке, опустился на колено и положил руку на плечо Калаэна. Легко сжал.
— Ваша светлость. Проснитесь.
Калаэн открыл глаза мгновенно. Без перехода, без той мутной секундной растерянности, с которой просыпаются обычные люди. Просто только что спал, и вот уже смотрит в лицо Хагерту ясным, осмысленным взглядом.
Рука его метнулась к поясу, отключая амулет.
— Что? — голос был хриплым, но командирская резкость в нем не пропала.
— Ваша светлость! — Хагерт задыхался, будто бежал через весь лагерь. В свете магического фонаря его лицо казалось бледным, как у покойника, но глаза горели лихорадочным, почти безумным огнем. — Там... там такое...
— Полковник, возьмите себя в руки и докладывайте по форме, — оборвал Калаэн, затягивая ремень на штанах. Сердце колотилось где-то в горле, но голос оставался ровным. Привычка, въевшаяся в кровь.
Хагерт сглотнул, выдохнул и выпалил на одном дыхании:
— В штабе Ахнастана. У них там... у них там всё горит, ваша светлость. Весь склад боеприпасов. Пушки. Порох. Ядра. Мы с наблюдательного поста видели, как небо белым стало. И до сих пор полыхает, зарево на полгоризонта.
Калаэн замер, не донеся вторую ногу до сапога.
— Что значит «горит»? — переспросил он медленно, будто не расслышал. — У них... у Ахнастанцев? Склад? Весь?
— Так точно, ваша светлость! — Хагерт уже немного пришел в себя, но в голосе все еще дрожали нотки потрясения. — Дозорные докладывают, что сначала была серия взрывов, один за другим, потом огонь. Сейчас там, судя по всему, детонируют остатки. Если верить нашим данным по численности их артиллерии, они лишились всего. До единого ствола.
Калаэн медленно опустился обратно на койку. Потом так же медленно натянул сапог. Потом второй. Поднялся. Прошелся до стола. Остановился.
— Наших там нет? — резко обернулся Калаэн. — Мы кого-то посылали? Разведку? Диверсантов?
— Никак нет, ваша светлость. Ни приказа, ни согласования. Я первым делом проверил. Все наши отряды на позициях, никто не выдвигался.
— Тогда что произошло?
Хагерт только развел руками. Жест был красноречивее любых слов.
Калаэн стоял посреди шатра, пытаясь осмыслить услышанное. Это было слишком хорошо, чтобы быть правдой. Враг, который завтра должен был начать наступление, лишился всей артиллерии за несколько часов до решающей битвы. Это был подарок судьбы.
Но Калаэн Глортейн не верил в подарки судьбы.
Полог шатра откинулся снова, впуская Микаэля. Полковник, в отличие от Хагерта, выглядел не потрясенным, а... задумчивым. И встревоженным.
— Ваша светлость, — начал он без предисловий. — Я только что с наблюдательного пункта. Это была не случайность. Не замыкание магического контура и не дурацкая искра от костра. Это была диверсия.
Калаэн медленно повернулся к нему.
— Почему вы так уверены?
— Потому что взрывы шли не хаотично, — Микаэль подошел к столу, ткнул пальцем в карту, где был отмечен вражеский лагерь. — Вот здесь, здесь и здесь. Три очага практически одновременно. С интервалом в секунды. Если бы загорелась одна бочка, рвануло бы цепочкой, но хаотично. А тут — серия. Кто-то заложил заряды в нескольких местах. И поджег их так, чтобы взрывы накрыли весь склад разом, но не тронули людей. Это работа профессионала. Очень высокого класса.
Калаэн смотрел на карту, и внутри у него медленно, но неумолимо закипала холодная, тяжелая ярость.
— Вы хотите сказать, что кто-то, неизвестный, проник во вражеский лагерь, миновал охрану, обошел все сигнальные заклинания, заложил взрывчатку, поджег ее и ушел незамеченным, пока лагерь не взлетел на воздух? И сделал это без нашего приказа, без нашего ведома, без какой-либо координации с нами?
Микаэль молчал. Молчал и Хагерт. В шатре повисла та особенная, гнетущая тишина, когда слова были уже не нужны, потому что ответ и так лежал на поверхности.
Калаэн выдохнул. Длинно. Тяжело.
— Тень, — сказал он, и это имя прозвучало как приговор.
— Похоже на то, — тихо отозвался Микаэль. — Методы... очень похожи. И главное — результат.
— Но я не отдавал такого приказа! — Калаэн рубанул воздух ладонью. — Я просил ее найти предателя. Я не просил устраивать... это!
— Ваша светлость, — Микаэль поднял на него глаза, и в них читалось то же самое недоумение, смешанное с чем-то похожим на уважение. — А вы уверены, что она подчиняется только приказам?
Калаэн замер.
В памяти всплыла она. Неподвижная фигура в углу шатра. Стопка заготовленных листков. Взгляд черных глаз, непроницаемый, спокойный, изучающий. И эти слова: «Это вам кажется, что она пришла вам в голову только что. Но это не так».
Она не просто просчитывала его ходы. Она жила в своей собственной реальности, где правила писала сама. Где решения принимала сама. Где цель оправдывала средства, даже если эти средства никто не согласовывал.
— Она действовала по своему усмотрению, — медленно проговорил Калаэн, озвучивая мысль, которая только что родилась в голове. — Увидела возможность, и воспользовалась ею.
— И сделала то, на что у нас ушли бы недели и сотни жизней, — добавил Хагерт, и в его голосе прозвучали нотки, очень похожие на восхищение. — Если бы вообще смогли.
Калаэн резко обернулся к нему.
— Вы понимаете, что это значит, полковник? — голос его звенел сталью. — Если завтра она решит, что ради «общего блага» нужно, скажем, взорвать штаб короля...
— Не взорвет, — неожиданно твердо сказал Микаэль.
Калаэн вскинул бровь.
— Откуда такая уверенность?
Микаэль помялся, но ответил:
— Взрыв был устроен так, чтобы только подорвать боеприпасы. У них есть раненные, да, но в большинстве солдаты целы. И потом, я наводил о ней справки. Те, кто имел с ней дело говорят, что она никогда не берет заказы на убийство невиновных. Никогда. Сколько бы ни платили. Она может украсть, подбросить, дискредитировать, уничтожить имущество. Но людей... Она убивает только в прямой опасности для себя. Или если это цель явный преступник, от которого страдают другие. И то не всегда.
Калаэн слушал и чувствовал, как его представление о Тени снова трещит по швам. Женщина-шпион, бывшая мекеш, которая отказывается убивать за деньги. Которая рискует жизнью, чтобы взорвать вражеские пушки и спасти тысячи незнакомых солдат.
Кто она такая, крег ее забери?
— Хорошо, — сказал он наконец, принимая реальность такой, какая она есть. — Будем считать это... инициативой на месте. Когда она появится с отчетом, я сам спрошу. А сейчас...
Он подошел к столу, склонился над картой.
— Сейчас у нас есть преимущество. Огромное преимущество, которое свалилось нам в руки совершенно бесплатно. И мы обязаны им воспользоваться.
Он поднял голову, и его глаза горели тем холодным, расчетливым огнем, который солдаты знали и боялись.
— Хагерт. Поднимайте людей. Через два часа выступаем. Враг без артиллерии — это уже не враг, это стадо, которое мы погоним до самой их столицы. Микаэль — связь с королем. Пусть знает.
— Слушаюсь, ваша светлость! — оба офицера козырнули и вышли.
Калаэн остался один.
Он стоял над картой, но не видел ее. Перед глазами стояла она. Черные глаза в прорезях маски. И этот спокойный, пугающий взгляд.
— Кто ты? — прошептал он в пустоту шатра. — И что ты сделаешь завтра?
Дракон внутри согласно рыкнул. Ему, зверю, этот запах женщины, которая только что в одиночку изменила ход войны, нравился все больше.
Где-то далеко, за лесом, все еще полыхало зарево пожара.
Калаэн смотрел на него и чувствовал то, чего не чувствовал уже давно.
Надежду.