Глава 21

Тот час в Западных садах стал переломным. Не потому, что что-то случилось, а потому, что как раз ничего не случилось. Кадий сдержал слово. Его тень наблюдала, но не вторгалась. И в этой дарованной им свободе заключалась новая, более изощренная ловушка. Теперь я была должна осознавать свою несвободу постоянно, а не просто существовать в ней.

Наши занятия возобновились, но их тон изменился. Кадий стал… отстраненным. Он давал указания, корректировал мои ошибки, но его взгляд часто уходил куда-то вдаль, за пределы Крипты, за пределы Академии. Он был погружен в свои мысли, и эти мысли, судя по напряженному складке между его бровями, были неприятными.

Он заставлял меня работать с зеркалами. Не с обычными стеклами, а с магическими артефактами, способными отражать не только свет, но и сущности, эмоции, потоки магии. Я училась создавать из тени подобие зеркальной поверхности, которая могла не показывать, а скрывать, искажать или отражать атаки.

В один из таких дней мы работали в заброшенной аудитории на верхнем этаже башни, где пыльные зеркала в золоченых рамах стояли, прислоненные к стенам, как надгробия забытым заклинаниям.

Я пыталась заставить свое темное отражение в одном из зеркал повторить жест, но не как враждебную копию, а как синхронного двойника.

- Не думай о подчинении, – сказал Кадий, глядя в окно на проплывающие мимо облака. Его голос звучал устало. – Думай о резонансе. Ты и твое отражение – одна волна. Ты не командуешь ей. Ты – она.

Я закрыла глаза, пытаясь почувствовать эту связь. Я отпустила контроль и просто… позволила тени в зеркале стать моим продолжением. И это сработало. Моя тень в зеркале подняла руку одновременно со мной, ее движение было идеальным отражением моего.

Я открыла глаза, чтобы посмотреть на него, и застыла.

Он все еще смотрел в окно, но его отражение в другом, пыльном зеркале на другом конце аудитории смотрело на меня.

И это было отражение не того Мормокса, что я всегда видела. В его чертах в этом отражении не было холодной надменности. В них читалась усталость. Глубокая усталость, которую не могла скрыть даже маска. Его глаза в отражении были… обычными. Исполненными какой-то странной, почти человеческой тоски.

Он заметил, что я смотрю. Его реальное тело резко повернулось, а отражение в зеркале исказилось, снова став безупречным и пустым. Но я уже успела увидеть.

- Получилось? – спросил он, и его голос снова стал гладким, как полированный обсидиан.

- Да, – ответила я, не отводя взгляда от его лица, пытаясь найти следы той усталости.

Но их не было. Он снова был Кадием Мормоксом. Непогрешимым. Неуязвимым.

Но трещина была. Я видела ее. И он знал, что я видела.

Он подошел ко мне, его шаги были бесшумными по пыльному полу.

- Покажи.

Я кивнула и снова обратилась к зеркалу. На этот раз я заставила свою тень не просто повторять движения, а рисовать в воздухе сложные руны из тьмы. Отражение послушно следовало за мной.

- Хорошо, – произнес он, стоя так близко, что его плечо почти касалось моего. – А теперь… посмотри в свое отражение. Не на тень. На себя. Что ты видишь?

Я послушалась. Я смотрела на свою бледную кожу, на слишком большие глаза, в которых теперь всегда читалась настороженность, на губы, что разучились улыбаться. Я видела Крину Шейн. Но это была не та девушка, что приехала в Академию несколько месяцев назад. Эта была… жестче. Острее. В ее взгляде была тень, и не только метафорическая. Буквальная тень, живущая в глубине радужки.

- Я вижу то, что ты сделал из меня, – тихо сказала я.

- Нет, – он покачал головой, и его дыхание коснулось моего виска. – Я лишь снял верхний слой. Как реставратор снимает вековые наслоения грязи с картины, чтобы открыть истинное изображение. Уродливое или прекрасное – оно всегда было там.

Его рука поднялась, и он указал на мое отражение.

- Ты видишь оружие. Я вижу… произведение искусства. Незаконченное. Но уже способное резать.

Его слова должны были звучать как комплимент. Как признание. Но почему-то они отозвались во мне пустотой. Произведение искусства. Инструмент. Оружие. Все эти слова стирали меня, Крину, оставляя лишь функцию.

- А что ты видишь, когда смотришь на свое отражение? – рискнула я спросить.

Он замер. Никто никогда не задавал ему такого вопроса. Потому что никто не смел. И, возможно, даже не хотел. Чтобы не рушить легенду страшного Паука академии.

Он медленно повернул голову и посмотрел на свое отражение в соседнем зеркале. Его лицо было бесстрастным.

- Я вижу преемника. Наследника. Паутину, что связывает эту академию воедино. Я вижу… свое назначение и все возлагаемые на меня надежды.

- Это не ответ, – прошептала я. – Это то, что ты делаешь. А кем ты являешься?

Его глаза сузились. Я перешла черту. Я пыталась заглянуть туда, куда никто не смел. Туда, куда, возможно, он и сам боялся заглядывать.

- Я – тот, кто я есть, – отрезал он, и в его голосе впервые зазвучала опасная, металлическая нотка. – И мне не требуется твое одобрение или понимание, чтобы существовать.

- Может, и не требуется, – не отступала я, поворачиваясь к нему лицом. Мы стояли так близко, что наши отражения в разных зеркалах, казалось, смотрели друг на друга через всю комнату. – Но, возможно, тебе нужно нечто большее, чем просто существовать. Иначе зачем тебе все это? Зачем тебе… я?

Его рука молниеносно взметнулась и вцепилась мне в подбородок, заставляя поднять голову. Его пальцы впивались в кожу с такой силой, что должно было остаться синяки.

- Ты переходишь границы, Крина, – прошипел он. Его глаза горели, но это был не гнев. Это было нечто похожее на панику. Панику того, кого ранили в единственное незащищенное место. – Не заставляй меня напоминать тебе о твоем месте.

- Мое место? – я попыталась вырваться, но его хватка была стальной. – Где оно? У твоих ног? В твоей тени? Или, может быть, в том, что я – единственная, кто видит, что у короля-паука нет одежд? Что под этой маской… пустота?

Он дернул меня к себе так резко, что я врезалась в него. Его другая рука обвила мою талию, прижимая к себе. Его лицо было в дюйме от моего.

- Ты хочешь заглянуть в бездну, маленькая тень? – его шепот был обжигающим и ядовитым. – Хочешь увидеть, что скрывается за мной? Обещаю, тебе не понравится то, что ты найдешь. Потому что там нет ничего. Ничего, кроме голода. И скуки. И вечного, нескончаемого холода. И ты… – его взгляд упал на мои губы, – ты просто еще один способ его рассеять. Яркая вспышка во тьме. Но вспышка рано или поздно гаснет.

Его слова должны были унизить, испугать. Но почему-то они вызвали во мне не страх, а острую, режущую жалость. Он был так одинок. Так ужасающе одинок в своей башне из слоновой кости и страха, который он сеял вокруг.

Я перестала сопротивляться. Я расслабилась в его хватке и подняла руку, коснувшись его щеки. Его кожа была прохладной и идеально гладкой. Он вздрогнул от прикосновения, как будто его ударили током.

- Может быть, – прошептала я, глядя ему прямо в глаза, – я не вспышка. Может быть, я – то пламя, что может сжечь твою пустоту дотла.

Его глаза расширились. В них мелькнуло неподдельное, животное изумление. Никто никогда не говорил с ним так. Никто не видел его таким. Никто не осмеливался предложить ему не подчинение, не борьбу, а… вызов его одиночеству.

Его хватка ослабла. Он отступил на шаг, отпустив меня. Его дыхание было сбившимся. Он смотрел на меня так, будто видел впервые.

- Урок… окончен, – выдохнул он. Кадий резко развернулся и направился к выходу, но на полпути остановился. Не оборачиваясь, он произнес: – Твой час в саду… он теперь твой. Без условий. Каждый день.

И он ушел, оставив меня одну в комнате, полной зеркал.

Я стояла, тяжело дыша, прикасаясь к тому месту на подбородке, где его пальцы оставили следы. На моей щеке все еще горело прикосновение его кожи.

Я посмотрела на свое отражение. Мои глаза были огромными, в них плясали отблески странного, непонятного торжества. Я не победила его. Но я заставила его уступить еще раз, дать мне еще немного свободы.

Я подошла к зеркалу, в котором он видел свое уставшее отражение. Я провела по пыли на его поверхности, открывая стекло. Мое лицо отразилось в нем, наложившись на призрак его усталости.

Он был прав. Я была пламенем. Но огонь – штука опасная. Он может согреть. Может осветить тьму. А может – сжечь все дотла, включая самого себя.

И глядя на свое отражение, наложенное на его, я не могла понять, что из этого произойдет в итоге.