Глава 14

Эмма

Разговор с Арсением случился воскресным утром, когда за окнами Репино падал тихий, мягкий снег и сосны стояли белые, как в рождественской открытке. Он сам начал — я не успела собраться с мыслями, не успела придумать, как сказать то, что жгло горло все три бессонные ночи.

— Ты не спишь третью ночь, — сказал он, ставя передо мной чашку с чаем. Не спрашивал — констатировал. — Я слышу, как ты ходишь по комнате. И я знаю, о чём ты думаешь.

Я сидела на кухне, обхватив ладонями горячий фаянс, и смотрела в окно. Сосны, снег, тишина — идеальный покой, о котором я мечтала, когда бежала от Глеба. И который больше не приносил облегчения. Внутри меня засела заноза — острая, тёплая, живая. И чем больше я пыталась её игнорировать, тем глубже она входила под кожу.

— Арсений…

— Не надо, — он сел напротив, взял мои руки в свои и заглянул в глаза — мягко, без тени обиды. В его взгляде не было ни упрёка, ни ревности. Только спокойная, взрослая ясность. — Ты имеешь право. Я с самого начала сказал: наш контракт — не тюрьма. И я не возьму свои слова назад.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди разрастается ком. Ком благодарности, смешанной с виной. Он был слишком хорош для этой игры. Слишком настоящий. И я, используя его как щит от собственной боли, причиняла ему боль — пусть он и не показывал этого.

— Ты… ты не злишься?

Он улыбнулся — чуть грустно, но светло. Так улыбаются люди, которые давно всё решили и приняли.

— На что? На то, что ты любишь другого? Это не преступление, Эмма. Это просто жизнь. Я знал, на что шёл. И если честно… — он помедлил, и в его глазах мелькнуло что-то, чему я не сразу нашла название, — я рад, что ты наконец перестала прятаться. Даже от себя самой.

Я почувствовала, как слёзы подступают к горлу — горячие, солёные, невыносимые. Я сдерживала их три дня. С того самого вторника, когда Глеб опустился на колено в мокрый снег и достал коробочку с сапфиром. С того момента, как стена, которую я строила, дала трещину. И теперь эта трещина росла, не оставляя мне выбора.

— Ты самый лучший фиктивный муж, какого можно пожелать.

— Это комплимент? — он рассмеялся — легко, искренне, и в этом смехе не было горечи. — Я запомню. И, Эмма… — он посерьёзнел, сжал мои пальцы чуть крепче. — Если что — я всё ещё твой свидетель. По брачному договору, пункт четырнадцать дробь два: свидетель на случай расторжения. Я подпишу любые бумаги. И если тебе понадобится второй свидетель на свадьбу… — он улыбнулся уголками губ, — я тоже приду. Если ты захочешь.

Я встала. Обогнула стол. Обняла его — крепко, как обнимают то, что вот-вот отпустят. Он пах цитрусом и снегом — запах утра, запах покоя, запах дома, который я себе построила на руинах старой жизни. И в этом запахе было столько тепла, что мне стало почти больно от мысли, что я теряю его.

Но я теряла не его. Я теряла убежище. А убежище мне больше не было нужно.

Я хотела жить. По-настоящему. Без декораций. Без сделок.

— Спасибо тебе, — прошептала я ему в плечо. — За всё.

— Не за что, — он погладил меня по спине — медленно, почти по-отечески. — Просто не потеряй второй шанс.

Я засмеялась сквозь слёзы — всхлипнула, уткнулась лбом ему в плечо.

В понедельник утром я стояла перед стеклянными дверями «Корсаков Групп» и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле.

Столько времени я не переступала этот порог. Я убегала — от него, от себя, от семи лет надежды, которая иссушила меня до дна. А теперь я стояла здесь — в том же пальто, с той же сумкой — и понимала, что обратного пути нет.

В холле ничего не изменилось. Мрамор, охрана, турникеты — всё то же самое. Но охрана встретила меня улыбкой. Не дежурной, не служебной — настоящей, тёплой.

— Эмма Александровна! — охранник, тот самый, что когда-то провожал меня до такси в дождливые вечера, приподнял фуражку. — С возвращением.

— Здравствуйте, Сергей, — я улыбнулась в ответ и поймала себя на том, что улыбка получается легко. Без усилий.

Лифт. Пятый этаж. Приёмная. Лена вскочила, едва я вошла, и монитор её качнулся, грозя рухнуть на пол.

— Эмма Александровна! — выдохнула она, округлив глаза. — Вы вернулись?

— Пока нет, — я поправила воротник пальто, скидывая снежинки. — У меня встреча с Глебом Владимировичем.

Она понизила голос, хотя в приёмной никого не было:

— Он с утра сам варил кофе. Представляете? Сам. Я чуть в обморок не упала, когда увидела.

Я почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Глеб Корсаков, который за пятнадцать лет ни разу не притронулся к кофемашине — только требовал, чтобы кофе стоял на столе в определённый час, при определённой температуре. Глеб Корсаков, для которого ассистентка была продолжением офисного кресла — удобным, безотказным, невидимым.

Сам варил кофе.

Я толкнула дверь — и вошла.

Кабинет был тот же. Красное дерево, тяжёлые шторы, панорамный вид на Неву. Но что-то изменилось. Я не сразу поняла что. А потом увидела: шторы были раздвинуты. Солнце — редкое, зимнее, холодное — заливало комнату, и свет падал на стол, на ковёр, на лицо Глеба.

И на столе не было стикеров.

Вместо них — ваза с белыми пионами. Мои любимые. Те самые, которые я когда-то купила себе сама на день рождения, потому что никто другой не купил. Он запомнил.

— Здравствуй, — сказал Глеб и развернулся от окна.

Я замерла.

Сегодня он был в сером свитере — мягком, домашнем, без пиджака, без галстука. Волосы чуть влажные после душа, и ни следа той привычной брони, за которой он прятался годами. Я впервые видела его таким. Уязвимым. Почти беззащитным.

— Я рад, что ты пришла.

Голос его звучал иначе. Ниже, тише, без привычных командных ноток. Это не был голос босса, от которого подчинённые прятались по углам. Это был голос человека, который боится спугнуть.

Я села в кресло напротив. Не то, в котором сидела шесть лет, записывая его указания. В кресло для переговоров — лицом к лицу.

— У меня есть условия, — сказала я без предисловий. Голос звучал твёрже, чем я себя чувствовала. — Если ты хочешь, чтобы я осталась в твоей жизни, ты примешь их. Все.

Он кивнул. Сразу. Без паузы.

— Я согласен.

— Ты ещё не слышал.

— Неважно, — он опустился в своё кресло и положил руки на стол — открытыми ладонями вверх. Жест, который я видела только в кабинетах переговорщиков. Жест капитуляции. — Я согласен на любые условия, Эмма. Назови.

Я смотрела на его ладони. Широкие, с выступающими венами, с тонким шрамом на указательном пальце — он порезался о бумагу года три назад, и я тогда перевязывала ему палец, потому что он не дал вызвать медсестру. «Ты умеешь», — сказал он. И я умела. Я всегда умела всё, что касалось его.

Но сейчас я не собиралась быть его ассистенткой. Никогда больше.

— Первое, — я загнула палец, глядя ему прямо в глаза. — Месяц испытательного срока. Ты не давишь, не торопишь, не требуешь. Никакой постели, пока я не скажу «да». Ты согласен?

— Согласен.

Голос без колебаний. Я ждала намёка на улыбку, на иронию — ничего.

— Второе. Я живу отдельно. Ты не приезжаешь ко мне без предупреждения.

— Согласен.

— Третье, — я сделала вдох. Это было самым важным. — Я не возвращаюсь на должность твоего ассистента. Я не буду подбирать бумажки, которые ты скомкал. Не буду заказывать твой обед и искать потерянные папки. Я хочу работать по специальности. Настоящей. Не обслуживающей.

Глеб чуть подался вперёд. Я ожидала спора, попытки торга, привычного сужения зрачков — признака того, что он собирается продавить. Вместо этого в его глазах мелькнуло что-то новое. Не раздражение. Не гнев. Азарт. Почти восторг.

— Я хотел предложить тебе кое-что ещё.

— Что именно?

— Войди в совет директоров.

Тишина повисла между нами. Я слышала, как гудит кофемашина за стеной. Как Лена перекладывает бумаги в приёмной. Как снег шуршит по стеклу.

— Что? — переспросила я, решив, что ослышалась.

— Войди в совет директоров, — повторил он спокойно, будто речь шла о выборе ресторана для обеда. — Ты знаешь компанию лучше, чем кто-либо. Ты умнее половины моих топов. Ты сможешь влиять на стратегические решения, а не подавать кофе. Должность вице-президента по развитию. Твой кабинет — тот, который ты выберешь. Твоя команда — те, кого ты наберёшь сама. Твоя зарплата — втрое выше ассистентской. И место в совете.

Я открыла рот. Закрыла. Открыла снова.

— Ты серьёзно?

— Я никогда не был серьёзнее, — он протянул мне папку, которая лежала на краю стола — я её даже не заметила. — Трудовой договор. Пункт о неразглашении, пункт о доле в прибыли, пункт о равном голосе на совете директоров. Я подготовил это вчера.

Я взяла папку. Руки слегка дрожали — я заставила их успокоиться. Пролистала договор. Все пункты. Каждую запятую. Это было не возвращение ассистентки на новую должность. Это было приглашение в партнёры.

— Ты понимаешь, что если я войду в совет, я буду голосовать против тебя по некоторым вопросам?

— Надеюсь, — он чуть улыбнулся — осторожно, будто пробуя улыбку на вкус. — Ты всегда была умнее меня. Просто я слишком много орал, чтобы это заметить.

Я отложила папку. Слова не шли. Внутри меня билось что-то — тёплое, живое, то самое, что я хоронила два года. Оно поднималось из грудной клетки, заполняло горло, щипало глаза.

— Четвёртое условие, — сказала я, и голос мой дрогнул, но я не дала ему сорваться.

— Слушаю.

— На людях — никакого «Эмма Александровна». Только Эмма. А я буду называть тебя Глеб. Не Глеб Владимирович. Не господин Корсаков. Просто Глеб.

Он моргнул. И вдруг рассмеялся — коротко, удивлённо, почти растерянно.

— Ты издеваешься? Это даже не условие, это… подарок.

— Для меня — условие. — Я смотрела ему в глаза. — Я не хочу быть твоей подчинённой. Ни на работе, ни в жизни. Если мы пробуем — мы пробуем как равные.

— Как скажешь, — он кивнул, и в его взгляде мелькнула такая теплота, что я едва не отвернулась. — Глеб. Просто Глеб.

— Пятое, — я наклонилась вперёд, чувствуя, как воздух между нами накаляется. — Ты продолжаешь ходить к психотерапевту. Раз в неделю. Минимум полгода. Если ты бросишь — я узнаю.

— Уже записался на завтра, — он поднял руки, будто сдаваясь, и в этом жесте было столько непривычной лёгкости, что я чуть не улыбнулась. — Вера Павловна сказала, что я её самый неудобный клиент за последние десять лет. Но она не выгоняет.

— Пока.

— Надейся.

Я замолчала. Условия кончились. Я перебирала в голове всё, что хотела сказать — и не находила больше ничего. Всё, что я могла потребовать, я потребовала. Всё, что могла попросить, попросила.

— Я всё сказала.

Глеб смотрел на меня. Долго. Так долго, что я почувствовала, как кожа на лице начинает гореть.

— Почему ты согласен на всё? — спросила я тихо. — Ты мог бы торговаться. Ты всегда торгуешься.

Он медленно обвёл взглядом кабинет — стены, стеллажи, окно. Будто видел их впервые. Будто искал слова где-то в углах комнаты.

— Ты помнишь тот день, когда мы ездили в Хельсинки?

Я замерла.

— Ты стояла на набережной, — продолжал он, не глядя на меня. — В синем шарфе. Снег падал тебе на ресницы. И я подумал: «Я люблю её. Так сильно, что это разрывает меня изнутри». А потом я испугался. И ничего не сказал.

Я молчала. В горле застрял ком размером с кулак.

— Я боялся каждый день, — сказал он, наконец поднимая на меня глаза. — Боялся, что ты уйдёшь. Боялся, что останешься. Боялся, что не справлюсь. Боялся, что не достоин. И вместо того чтобы что-то сделать — я делал вид, что ты просто ассистентка. Я прятался за должностью, за статусом, за криком. Я врал себе семь лет.

Он помолчал. В комнате было слышно, как гудит вентиляция.

— Ты — единственное, что в моей жизни было настоящим, — голос его сел, почти сломался. — И я чуть это не потерял. Я не потеряю снова. Чего бы это ни стоило.

Я взяла ручку.

Подписала договор.

Пододвинула ему через стол.

— Испытательный срок начинается сегодня.

Глеб взял папку. Но даже не взглянул на подпись. Он смотрел на меня — и в его глазах стояло что-то, чему я пока боялась дать имя.