Глава 16

Глеб

Я считал их. Всё это время. Как в прежней жизни считал квартальную прибыль, с точностью до цента, до секунды. Только теперь я считал не деньги, а минуты, которые отделяли меня от неё.

Первая неделя. Я боялся дышать. Честно. Боялся, что если сделаю лишний вдох, то сорвусь. Сорвусь и позвоню ей в три часа ночи, хотя знал, что у неё бессонница, знал, что она не спит. Или приеду без предупреждения, схвачу за руку, вдохну запах её волос — и не отпущу уже никогда. Я держал дистанцию так, как канатоходец держит баланс над пропастью: каждый шаг мог стать последним. Привозил кофе в её кабинет ровно в восемь, оставлял на краю стола — и уходил. Не задерживался. На совещаниях спрашивал её мнение первым — и замолкал, давая ей пространство. Я учился слушать. По-настоящему. Без того, чтобы прокручивать в голове следующий аргумент, без привычного «я знаю лучше».

На вторую неделю страх стал отступать. Не исчез — он просто сдвинулся, уступив место чему-то такому, чего я не чувствовал очень давно. Спокойствию. Это ощущение было странным, почти чужим. Как примерять одежду, которая тебе велика.

Она пришла в среду и разнесла финансовый отчёт в пух и прах. Сухо, аргументированно, ни разу не повысив голоса. Тот самый финансист — который когда-то советовал нанять ей замену — сидел красный, вжав голову в плечи, и не смел возразить. А я сидел и смотрел на неё. И видел не вице-президента с безупречной аналитикой. Я видел женщину, ради которой, если бы она попросила, спалил бы компанию дотла. И ни разу бы не оглянулся на пепелище.

После совещания она задержалась у моего стола. На секунду мне показалось, что в кабинете закончился воздух.

— Ты не перебивал, — сказала она.

Не вопрос — констатация. Я поднял на неё глаза, чувствуя, как предательски дергается уголок губ.

— Я учусь.

Она чуть наклонила голову, рассматривая меня, и я увидел в её взгляде ту самую искру, которую не замечал последние семь лет.

— Продолжай, — сказала она и вышла.

А я остался стоять посреди кабинета, чувствуя себя парнишкой, который только что получил зачёт по предмету, который ненавидел всю жизнь. Премию, за которую я не сделал ничего, — просто промолчал.

Первое свидание случилось на девятнадцатый день. Я пригласил её в тот же ресторан, где мы ужинали шесть лет назад. Там, где играл джаз, и где она всё ждала предложения в том дурацком сером платье. Услышав название, она долго молчала. Глаза потемнели. Я видел, как она перебирает воспоминания, как ищет в них ту боль.

— Ты уверен? — спросила она наконец.

— Я хочу переписать этот момент. Заново.

Я заказал лимузин. Не для того, чтобы пустить пыль в глаза. Просто я хотел, чтобы этот вечер выпал из общего ряда. Чтобы каждая секунда в нём была новой, чтобы она запомнила каждую деталь и не смогла бы сравнить её с той, старой.

Когда чёрный автомобиль остановился у её дома на Петроградской, я вышел и открыл дверь сам. Отправил водителя жестом — это я должен сделать один. Эмма вышла из подъезда, и меня накрыло. Красное платье. Не серое. Красное. Новое. Новое платье для нового начала. У меня перехватило дыхание, и я, кажется, даже забыл, как меня зовут.

— Ты прекрасна, — выдавил я хрипло.

Она склонила голову, разглядывая меня, будто видела впервые. И, возможно, так и было.

— Ты тоже… выглядишь иначе, — сказала она тихо.

— Я другой, — поправил я, ощущая, как дрожит голос. — Внутри. И снаружи, кажется, тоже.

В ресторане я отодвинул для неё стул. Заказал бутылку шампанского — то самое, которое она любила. А когда официант принёс меню, я накрыл её ладонь своей. Легко. Почти невесомо. Давая ей возможность отдёрнуть руку в любую секунду. Она не отдёрнула.

— Я хочу, чтобы ты знала, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя сердце колотилось где-то в горле. — Я позвал тебя сюда не как партнёра по бизнесу. Я позвал тебя как женщину, с которой хочу быть. Если ты не готова — мы просто поужинаем, и я отвезу тебя домой. Но я хочу, чтобы ты знала. С самого начала. При всех.

Она молчала. Долгую, тягучую минуту, пока оркестр играл что-то медленное. Смотрела на наши руки. А потом медленно повернула свою ладонь и переплела свои пальцы с моими. Впервые с того дня, как она ушла.

— Я готова, — сказала она.

И я впервые за сорок лет не знал, куда девать улыбку. Она, кажется, сама расползлась по лицу, и я не мог её остановить.

Мы ужинали. Говорили о пустяках: о том, что на Исаакиевской сменили подсветку, о её новой команде, о странной погоде. А потом я отложил приборы и сказал то, что вертелось на языке весь вечер:

— Я боюсь.

— Чего? — она подняла на меня глаза.

— Что это сон. Что я открою глаза — и окажусь в пустом особняке. А ты всё ещё замужем.

Она покачала головой, и в её взгляде мелькнула тень усталости.

— Я расторгла контракт. Арсений уже подал документы. Мы остались друзьями.

— Я знаю, — я сжал её пальцы сильнее. — Просто… мне нужно привыкнуть. Сорок лет я ждал подвоха. А теперь лучшее происходит со мной каждый день, и я не понимаю, чем это заслужил.

— Ты не заслужил, — сказала она тихо, и в её голосе не было жестокости, только грусть. — Любовь не заслуживают. Её дают. Или не дают.

Я подался вперёд, чувствуя, как горят мои собственные слова:

— Ты даёшь мне её снова?

Она помолчала, глядя мне в глаза. Саксофон тянул низкую, тягучую ноту. Свеча на столе бросала живые тени на её лицо, делая его то моложе, то старше, то совсем незнакомым.

— Да, — сказала она наконец. — Я даю.

Разговоры ночами стали нашим тайным языком. Нашим вторым домом. Я звонил ей после десяти — не раньше, потому что помнил о границах, которые мы выстраивали заново. Она брала трубку после первого гудка, и мы говорили. Обо всём, кроме работы.

— Почему ты боялся летать? — спросила она однажды ночью.

— Я не боялся летать, — я смотрел в потолок, чувствуя ладонью холодок трубки. — Я боялся не вернуться. К тебе.

— А я думала, ты просто не любил самолёты.

— Я не любил всё, что могло отнять меня у тебя. Высоту — тоже.

В трубке повисла тишина. Тяжёлая, влажная. А потом её голос — тихий, почти шёпот:

— Глеб… Семь лет. Ты молчал об этом.

— Я не умел говорить, — ответил я, закрывая глаза. — Меня не учили. Ни отец, ни бабушка, ни бизнес. Меня учили пахать и молчать. «Не ной, не жалуйся, слабость не показывай». Я верил им. Пока не потерял тебя.

— Ты не потерял, — возразила она. — Ты оттолкнул.

— Я знаю, — выдохнул я. — И я буду возвращать тебя. Каждый день. Пока ты не поверишь.

Ночь случилась на двадцать четвёртый день.

Не в моём особняке. У неё, на Петроградской. Она позвонила сама в субботу вечером. Я смотрел на экран телефона, и сердце ухнуло в пятки.

— Приезжай, — сказала она.

— Ты уверена?

— Да.

Одно слово. А я уже хватал ключи. Приехал за пятнадцать минут. Без лимузина, без букета, без всей этой парадной мишуры. Просто я, старые джинсы, и бутылка красного, которую я схватил на заправке по дороге.

Она открыла дверь в халате, с распущенными волосами. Мягкий свет из прихожей падал на её плечи, делая кожу фарфоровой. Я замер на пороге, не в силах сделать шаг.

— Ты так смотрел на меня шесть лет, — сказала она, прислонившись плечом к косяку. — Я всегда чувствовала. Но ты отводил глаза. Почему?

— Потому что боялся, что если не отведу, ты увидишь. Всё.

— Что?

— Что я люблю тебя, — я шагнул вперёд, сокращая расстояние. — Что я зависим от тебя. Что ты нужна мне больше, чем бизнес, дом, воздух. Я думал, это слабость. А это — единственная сила, которая у меня есть.

Она шагнула ко мне сама. Взяла моё лицо в ладони. И поцеловала меня. Медленно. Долго. Как будто мы оба учились заново.

Той ночью не было ни власти, ни подчинения. Ни привычной борьбы за контроль, которая отравляла наши семь лет. Были только двое взрослых людей, которые слишком долго любили молча. И наконец перестали.

Утром я проснулся в её постели. Солнце уже вовсю заливало комнату, пахло её волосами и свежемолотым кофе. Я повернул голову — она сидела на краю кровати с чашкой в руках и смотрела на меня. Взгляд её был спокоен и пытен.

— Доброе утро, — сказала она.

— Ты уже сварила кофе? — я сел, потирая глаза, всё ещё не веря, что это происходит.

— Да. И знаешь что?

— Что?

— Ты проспал. Завтра — твоя очередь.

Я рассмеялся. Впервые за долгое-долгое время. Не той деланной улыбкой, что я носил на переговорах, и не сухим хмыканьем для отчётов. А настоящим. Громким, мальчишеским смехом, от которого, кажется, даже кофе в её чашке плеснулся.

— Договорились, — сказал я.

А потом наступил тридцать первый день.

Я сидел в своём кабинете, просматривая отчёт по новому проекту, когда дверь открылась без стука. Эмма вошла — спокойная, уверенная, в безупречном сером костюме. Волосы уложены, взгляд прямой. Она остановилась у моего стола и смотрела на меня с высоты своего роста.

— Доброе утро, Глеб.

— Доброе, — я отложил бумаги. — Ты сегодня рано.

Она медленно обошла стол. Я проследил за ней взглядом. А потом она — без спроса, без тени сомнения — опустилась в моё кресло. В то самое, в котором я просидел пятнадцать лет. В то самое, в которое никто, никогда, ни разу не садился.

— Кофе, — сказала она, откинувшись на спинку и закинув ногу на ногу. — Без сахара. И покрепче.

Я замер. Слова застряли где-то в горле. Я смотрел на неё, не в силах поверить.

— Ты… — выдавил я.

— Что? — она чуть приподняла бровь, но в глубине её серо-зелёных глаз плясали бесенята. — Ты же сам сказал: теперь я не ассистент. Значит, кофе варишь ты.

Я стоял и смотрел на неё. На эту женщину, которая когда-то боялась попросить выходной. Которая плакала в туалете после моих же криков. Которая ушла, громко хлопнув дверью. И вернулась не тенью — собой.

И вдруг меня прорвало. Я засмеялся. Громко, запрокинув голову, зажимая рот ладонью.

— Что? — она тоже начала улыбаться, ещё не понимая причины.

Я выдохнул.

— Ты сидишь в моём кресле. В моём чёртовом кресле, куда я никого не пускал пятнадцать лет. И заказываешь мне кофе. Ты хоть понимаешь, что происходит? Она развела руками. Всё ещё в моём кресле. С видом королевы, которая только что взошла на трон.

— Теперь ты руководишь балом, Корсаков?

Я не ответил. Подошёл к кофемашине, взял турку — ту самую, из которой она варила мне пять тысяч раз. Руки делали привычные движения: вода, кофе, огонь. Эспрессо без сахара, покрепче. Я помнил. Всегда помнил.

— Теперь ты, — сказал я, не оборачиваясь. — Ты руководишь балом.

— Наконец-то ты понял, — услышал я за спиной её смех. Тихий, переливчатый. Тот самый, который я слышал так редко и мечтал слышать каждый день. — Семь лет мне понадобилось, чтобы тебя выдрессировать.

— Семь лет — и ты сменила кнут на пряник.

— Не кнут, — она взяла у меня чашку, поднесла к лицу, прикрыв глаза, вдыхая аромат. — Юмор. Его тебе не хватало больше всего.

Я сел в кресло для посетителей. В то самое, где когда-то сидела она. Мы поменялись местами. Во всём. Она — в моём кресле, с моей чашкой, с моим календарём за спиной. Я — по другую сторону стола.

— Знаешь, — сказал я, глядя на неё и чувствуя странную лёгкость в груди. — Я тридцать восемь лет думал, что контроль — это сила. А она — вот, оказывается, где. Когда ты отпускаешь контроль и тебе не страшно.

— Не страшно? — она подняла глаза от чашки.

— Сейчас — нет, — ответил я, и это было правдой.

Она отпила глоток, поставила чашку на стол и подалась вперёд, опершись локтями о столешницу. Моя поза. Мой жест. Всё моё — но у неё это выходило мягче, теплее, легче.

— Я хочу сказать тебе кое-что, — сказала она.

Я напрягся всем телом.

— Испытательный срок окончен.

Сердце пропустило удар.

— Сегодня ровно месяц, — продолжила она. — Я пришла сказать тебе, что ты справился. Ты ни разу не надавил. Ни разу не сорвался. Ты варил мне кофе и привозил лаванду. Ты дал мне кабинет, должность, право голоса — и своё чёртово кресло. Ты слушал меня ночами, и смешил меня утром. Ты сделал всё, что обещал. И даже больше.

Она встала, обошла стол, остановилась прямо передо мной. Я поднялся машинально.

— Я люблю тебя, — сказала она просто. — Семь лет я ждала, чтобы сказать это без страха. Сейчас я говорю.

В кабинете стало тихо. За окном гудел город, гудела Нева, гудела вся та жизнь, которую я почти просрал в своём бронированном одиночестве. А сейчас она стояла передо мной и говорила слова, которые я мечтал услышать и в которые ни за что не поверил бы месяц назад.

— Я не подведу, — сказал я хрипло. Горло сдавило спазмом. — Второй шанс я не просру.

— Знаю, — она улыбнулась, и в её глазах больше не было грусти. Только свет, в котором я, кажется, мог бы утонуть без остатка. — Поэтому я здесь.

Я притянул её к себе — осторожно, всё ещё давая ей отступить. Но она не отступила. Она шагнула ближе, положила голову мне на плечо, и мы стояли так посреди кабинета — два человека, которые семь лет учились не любить друг друга и наконец научились.

— Кстати, — пробормотала она куда-то в моё плечо, — кольцо ещё в сейфе?

Я замер.

— Да.

— Достань его, — сказала она. — Когда будешь готов. Я больше не тороплю.

Я зажмурился и улыбнулся. За окном падал снег, в кофемашине урчала турка, а в моём кресле теперь пахло её духами — теми самыми, названия которых я так и не узнал, но которые отныне и навсегда были запахом дома.