Глава 6

Глеб

Первый день без неё начался с тишины. Не с той тишины, какая бывает в пустом доме, — к пустому дому я привык. А с другой, которую я не мог опознать и от этого злился ещё больше. Будто из мира вынули какой-то постоянный шум, который я перестал замечать, пока он был, а теперь оглох.

Я проснулся в семь ноль-ноль по привычке. Протянул руку — левая половина кровати была холодной. Сначала не понял. Подумал: встала раньше, варит кофе. Позвал: «Эмма!» — и только потом вспомнил.

Клочки заявления на полу. Её глаза. Красный след на запястье от моего кольца.

Я сел на кровати. Босиком, в одних боксёрах, посмотрел на свои руки. Они всё ещё сжимали пустоту — ту, где секунду назад было её запястье. Я разжал пальцы. Они не слушались. Мышцы задеревенели, как после долгой тренировки, хотя я не боксировал уже месяц.

За стеной — тишина. Раньше в это время уже гремела кофемашина, пахло свежемолотым, слышался её быстрый шаг: босиком по паркету, короткий стук каблуков у зеркала в прихожей, шорох платья. Я ненавидел этот шорох. Слишком громкий по утрам. А теперь я сидел и слушал тишину, и она оглушала сильнее любого шума.

В офис приехал к восьми. Опоздал на пятнадцать минут — впервые за семь лет. Без неё я не знал, где лежит чистый платок. Скомкал тот, что был в кармане пиджака, — несвежий, со следами вчерашнего дня. Пиджак тоже был вчерашний, я даже не переоделся — не было сил открывать шкаф. В шкафу висели рубашки, которые гладила она.

В приёмной сидела Лена. В розовой блузке с бантом, с идеальной укладкой и новым маникюром — длинные ногти, френч с блёстками. Она улыбнулась, когда я вошёл, и я почему-то сразу разозлился. Эмма никогда не улыбалась по утрам. Эмма встречала меня коротким кивком и готовым списком задач. Эмма знала, что я ненавижу розовый.

— Доброе утро, Глеб Владимирович! Я подготовила повестку, сейчас…

— Кофе.

— Что?

— Ко-фе. Мне нужен кофе. Вы что, не знаете, что я всегда пью кофе в восемь утра?

Она захлопала ресницами, вскочила, убежала. Я сел за стол. На столе лежала повестка дня — шесть пунктов, и ни один не в том порядке. Я всегда начинаю день с финансовой сводки, потом звонки партнёрам, потом оперативка. У неё оперативка стояла первой. Финансы — четвёртыми. Международные звонки вообще не были учтены.

Лена вернулась с чашкой. Я взял, сделал глоток — и чуть не выплюнул. Это был американо. Жидкий, горький, из автомата, а не из рожковой кофеварки. Я пил эспрессо семь лет каждое утро. Семь лет. Из чашки, подогретой до сорока градусов.

— Это что? — спросил я, еле сдерживаясь.

— Кофе. Американо. Вы же любите американо? Мне говорили…

— Кто говорил?

— Ну… Арсений Михайлович. Воронов. Когда рекомендовал меня.

Я застыл. Воронов. Конкурент. Человек, которому я когда-то перешёл дорогу, и который поклялся мне отомстить. Он знал, что я пью эспрессо. Он знал, и специально сказал ей про американо. Мелкая, подлая месть — американо вместо эспрессо. И я купился, потому что мне было плевать на резюме. Племянница партнёра Арсения? Да хоть дочь президента!

Я сидел в кабинете и смотрел на клочки бумаги, рассыпанные по полу. Белые лепестки, которые только что были её заявлением. Охрана вызвала уборщицу, но я рявкнул, чтобы не входили. Я не мог объяснить зачем — мне нужно было, чтобы эти обрывки лежали там, где упали.

На столе в приёмной блестели ключи с серебряным якорем. Она оставила их, когда уходила. Сжала в кулаке, а потом разжала — и я услышал этот звук: металл ударился о столешницу, подпрыгнул и затих. Тихий, почти неслышный звон, от которого у меня до сих пор звенело в ушах.

Я не спал всю ночь. Сидел в кресле, пил виски прямо из горла и ждал, что она вернётся. Хлопнет дверь, застучат каблуки в прихожей, раздастся её ровный голос:

«Глеб, ты опять не разобрал почту».

Я даже налил ей чай — чёрный, с ложкой мёда, как она любила в тяжёлые дни. Чай остыл, затянулся плёнкой. Она не пришла.

Утром я позвонил ей. Гудок, второй, третий — и голос оператора:

«Абонент временно недоступен».

Я перезванивал ещё пять раз. Потом десять. Потом написал сообщение:

«Эмма, это глупо. Вернись, поговорим».

Не ответила. Тогда я написал другое:

«Где папка по китайцам?»

Это было тупо, я понимал, но я не знал, что ещё писать. За шесть лет я ни разу не писал ей ничего, кроме списка задач. Я не знал, как пишут «прости», «я ошибался», «мне без тебя хреново». Такого варианта не было ни в одном из созданных ей шаблонов.

В офис я приехал в семь утра. Охрана клевала носом, кофемашина в приёмной гудела и плевалась паром. Я остановился перед дверью в её кабинет — в наш кабинет, мы сидели через стенку, — и не сразу вошёл. На ручке висела её карточка:

«Э. А. Ветрова, старший ассистент».

Я снял её и сунул в карман.

Внутри всё было нетронутым. Чашка с засохшим кофе, стопка стикеров — жёлтые, её любимые, — фирменная позолоченная ручка, которую я подарил ей на третий год работы. Она говорила, что ручка тяжёлая и неудобная, но всё равно писала только ей. На стикере — список задач на сегодня: «Напомнить Г. В. про встречу с китайцами», «Заказать обед на четверых», «Проверить билеты матери на театр».

Она даже напоминание о моей матери оставила. Даже сейчас.

Я сел в её кресло. Оно ещё пахло ею — слабый, почти прозрачный запах духов, которые я так и не удосужился узнать по названию. Я сидел и вдыхал его, как идиот, и чувствовал, как внутри что-то разъезжается — медленно, как трещина по стеклу.

За дверью кто-то кашлянул. Я поднял голову. Лена.

— Глеб Владимирович, — она заглядывала в щель, прижимая к груди папку, — я подготовила повестку на сегодня. И кофе сварила. Вам сюда подать или в ваш кабинет?

Лена. Длинные ноги, диплом MBA, идеальный маникюр и полное отсутствие мозга. Её порекомендовал Арсений Воронов два месяца назад — столкнулись на благотворительном ужине, он сказал: «Моя племянница ищет работу, возьми, не пожалеешь». Я тогда удивился — с каких пор Воронов делает мне одолжения? — но Лена была вроде толковой, резюме блестящее, и я согласился взять её на время испытательного срока, думая, что Эмма её обучит. Даже не думая — я вообще не думал. Эмма решала кадровые вопросы, Эмма всё решала.

— В кабинет, — сказал я и встал. — И позвони китайцам, подтверди встречу.

— А где взять их контакты? — Лена хлопнула ресницами.

— В базе. В почте. Где-нибудь.

— Я посмотрю, — она вышла, постукивая каблуками.

Я пересёк приёмную, сел за свой стол и взял чашку, которую она принесла. Отхлебнул. Американо. Обычный, жидкий, безвкусный, из автомата, который стоял в коридоре для стажёров. Не эспрессо. Не из маленькой подогретой чашки. Не тот кофе, который Эмма варила вручную, зная, что я ненавижу автомат.

— Лена!

Она вбежала.

— Что за пойло?

— Кофе…

— Это не кофе. Это тёплая вода с привкусом картона. Ты пробовала это пить?

— Я… я забыла, какой вы любите, Эмма Александровна всегда сама варила, а я…

— Выясни, какой я люблю, — процедил я. — У Эммы спроси. То есть… — я осёкся. — Иди. Просто иди.

Она убежала. Через десять минут принесла новую чашку — на этот раз эспрессо, но холодный, потому что чашка была ледяной. Я не стал пить.

Встреча с китайцами была назначена на одиннадцать. Инвесторы из Шанхая, те самые, с которыми я подписал контракт месяц назад. Они хотели обсудить расширение поставок, и я готовил для них презентацию — точнее, Эмма готовила. Она собирала слайды, сводила цифры, переводила на китайский, заказывала переводчика. Я только должен был выйти и говорить. Ну, ещё подписать кое-что.

В десять сорок я зашёл в конференц-зал. Китайцы уже сидели — трое в тёмных костюмах, с каменными лицами. Переводчик — молодой парень в очках — суетился с ноутбуком. Я сел во главе стола и кивнул Лене:

— Презентацию.

Она нажала кнопку. На экране появился первый слайд — «Показатели третьего квартала». Я начал говорить. Потом второй слайд — и тут я увидел, что цифры не те. Вернее, те, но за прошлый год. Лена перепутала файлы.

Я остановился на полуслове.

— Это не та презентация.

— Простите? — переводчик поднял глаза.

— Это не та презентация, — повторил я, чувствуя, как внутри закипает ярость. — Лена, где версия за этот год?

— Я… я думала, это она и есть, — Лена замерла с планшетом, лицо бледнело. — Вы же сказали — файл «Китай финал»…

— Финал — это за прошлый квартал! За этот — «Китай новый финал 2»! Неужели неясно?

Китайцы переглянулись. Один из них что-то тихо сказал переводчику. Тот нервно поправил очки.

— Господин Корсаков, уважаемые гости спрашивают, всё ли в порядке с документацией.

— В порядке! — рявкнул я. — Просто техническая заминка. Лена, найди файл.

Она убежала к ноутбуку, защёлкала мышью. Я видел, как у неё дрожат руки. Слайды на экране сменялись в хаотичном порядке — отчёт по логистике, фотографии с прошлого корпоратива, график отпусков. Китайцы сидели с непроницаемыми лицами.

— Глеб Владимирович, я не могу найти, — прошептала Лена. — У меня нет доступа к её папкам.

К её папкам. К папкам Эммы, которая структурировала всё так, что даже я не всегда понимал её логику, но всегда находил нужное за три секунды — потому что она была рядом и знала каждый файл по имени.

— Хватит, — сказал я, вставая. — Встреча окончена.

Переводчик замер.

— Но господа из Шанхая…

— Я сказал — окончена! Переводи! — я ударил ладонью по столу так, что чашки подпрыгнули. — Переводи дословно, ты, очкарик хренов!

Тишина. Китайцы встали одновременно, как по команде, поклонились — сухо, формально — и вышли. Переводчик задержался на секунду, собирая бумаги, и я видел, как у него покраснели уши. Он ничего не сказал, но я знал — завтра же утром в «Корсаков Групп» прилетит жалоба на неконструктивное поведение генерального директора. И плевать. Мне было плевать на всё.

Лена стояла у стены, прижав планшетку к груди, и плакала. Беззвучно, с подтёками туши. Я посмотрел на неё, и вместо жалости почувствовал только пустоту. Даже не злость. Пустоту.

— Выйди, — сказал я.

Она выскочила, спотыкаясь на каблуках, хлопнула дверью. Я остался один в конференц-зале. На экране всё ещё висел график отпусков — кто-то из отдела продаж уезжал в августе, кто-то в сентябре. Я смотрел на эти разноцветные прямоугольники и не мог вспомнить, когда сам был в отпуске. Эмма напоминала каждый год:

«Глеб Владимирович, вам нужно отдохнуть. Я забронировала вам билеты в Сочи».

Я отменял. Всегда отменял. А она молча убирала бронирование и больше не поднимала эту тему.

Я подошёл к окну. Дождь всё лил — косой, серый, бесконечный. Питерское небо давило на город, как мокрая вата. Внизу, на набережной, люди спешили под зонтами, прятались в машины. Я смотрел на них и вдруг поймал себя на мысли, что ищу среди них её. Тонкую фигуру в сером пальто, тугой пучок, быстрый шаг.

Её не было. Конечно, её не было.

Я вернулся в кабинет, сел за стол и открыл телефон. Новое сообщение. Не от неё. От Воронова:

«Слышал, у тебя проблемы с персоналом. Как там моя племянница, справляется?».

Я сжал телефон так, что костяшки побелели. Воронов знал. Знал, что Эмма ушла. Кто ему сказал? Лена? Охрана? Или кто-то ещё, кого я не заметил? Я отшвырнул телефон на стол. Он скользнул по полированной поверхности и упал на пол. Я не стал поднимать.

Внезапно я вспомнил кое-что. Вчера вечером, когда я швырнул клочки заявления в Эмму, у неё на коленях лежал конверт. Из плотной бумаги, кремового цвета, с вензелем на обороте. Я не успел прочитать, что там написано, — я был слишком занят своей яростью. Но сейчас, прокручивая этот момент в голове, я понял: конверт был не от меня. Я не отправлял ей никаких писем. И она не показывала его мне раньше.

Что это было? Приглашение? Письмо? Документ?

Я поднял телефон, набрал её номер. Снова.

«Абонент временно недоступен».

Я написал:

«Эмма, что было в том конверте? Который ты держала в руках?»

Ничего. Тишина. Я смотрел на пустой экран и чувствовал, как трещина внутри меня становится шире. Она что-то скрывала. Она держала что-то в руках, когда я кричал на неё, когда я схватил её за запястье, когда я разорвал её заявление. И я не спросил. Я даже не посмотрел.

Я откинулся в кресле. В груди жгло — то ли изжога от виски, то ли другое, чему я не знал названия. Я смотрел в потолок и слушал, как за стеной Лена всхлипывает и кому-то звонит.

Входящие на почте: сорок семь писем. Из них три от китайцев, не открывая, я знал — там требования извинений, два от Воронова, наверняка с издёвкой, одно от матери:

«Глеб, ты забыл поздравить тётю Веру с днём рождения. Эмма обычно напоминала. А, ну да. Извини. Напиши ей».

Я закрыл почту. Открыл контакты. Нашёл её имя. Последний вызов — я, вчера, двадцать три минуты. До этого — она, позавчера, шесть секунд. «Я на месте, Глеб Владимирович, машина подана». Я вслушался в темноту, и мне показалось, что я слышу её голос. Чёткий, ровный, без тени эмоций.

«Ты мой ассистент, а не невеста. Не дави».

Я закрыл глаза и выругался. Громко, матом, в пустоту кабинета. Слова отскочили от стен и вернулись ко мне — чужие, глухие.

В три часа дня Лена постучала и вошла. Уже не плакала, но тушь размазалась, и она не стёрла её — видимо, не заметила.

— Глеб Владимирович. Я всё-таки нашла контакты китайцев. Перезвонила им, извинилась. Сказала, что случилась экстренная ситуация. Они согласились перенести встречу на завтра, на одиннадцать.

Я поднял голову. Посмотрел на неё. Впервые за весь день.

— Молодец, — сказал я. Вышло сухо, но я хотя бы попытался.

Она улыбнулась — робко, неуверенно. Я снова подумал об Эмме. Эмма никогда не улыбалась, когда я её хвалил. Эмма просто кивала и переходила к следующему пункту.

— Лена, — позвал я, когда она уже повернулась уходить. — Вам не говорили, что файлы надо называть так, чтобы было понятно? «Китай новый финал 2» — это ерунда, а не название. Чтобы я сразу находил, что нужно.

Она замерла.

— А как надо?

— Не знаю, — я потёр лицо ладонями. — Эмма как-то делала. Может, спросите у неё?

— Я пробовала, — Лена опустила глаза. — Она не берёт трубку.

Я кивнул. Мы помолчали.

— Ладно. Идите.

Она вышла. Я остался один, в кабинете, где каждый предмет напоминал об Эмме. График на стене — она вешала. Подставка для ручек — она выбирала. Календарь с маркировкой моих командировок — она заполняла на год вперёд. На столе лежал ежедневник с обложкой из тёмно-зелёной кожи — её последний подарок. Я открыл его на сегодняшней странице: пусто. Ни одной записи. Она ушла, и всё, что было её, перестало существовать.

За окном начал зажигаться город. Фонари зажглись жёлтыми пятнами. Я сидел в темноте, не включая свет, и смотрел, как капли дождя стекают по стеклу. Семнадцатый час. Восемнадцатый. Я не двигался.

В кармане завибрировал телефон. Я вытащил его, посмотрел на экран. СМС с незнакомого номера.

«Глеб Владимирович. Это Ветрова Эмма Александровна. Приношу официальные извинения за нарушение трудовой дисциплины. Заявление об увольнении оставлено у секретаря. Подписывать не требуется, так как это увольнение по собственному желанию. С уважением, бывший старший ассистент генерального директора Э. А. Ветрова».

Я перечитал три раза. Сухо, официально, без единой эмоции. Как и все её письма. Как все её доклады. Как все её «спокойной ночи», сказанные в телефон, когда я звонил ей в час ночи с требованием найти пропавший файл.

Я сжал телефон так, что экран треснул. Чёрная трещина пересекла её имя — «Эмма Ветрова» — и разделила его пополам.

В кабинете никого не было. Только тишина, пустая чашка из-под холодного эспрессо и обрывки заявления — всё ещё на полу. Как напоминание. Или как приговор.

Я смотрел на трещину на экране и думал:

«Она ушла. А я даже не знаю название её духов».

Вечером я вернулся в особняк на Крестовском. Дом встретил меня тишиной — не той, что раньше была для меня роскошью, убежищем от бесконечных переговоров и чужих голосов. Раньше я ценил эту тишину. Теперь она была не убежищем, а ямой. Я вошёл в прихожую, скинул пальто. Оно упало на пол мокрым комом — я даже не нагнулся. Прошёл в гостиную, налил виски. Четверть стакана, потом ещё четверть, доверху плеснул воды из-под крана — лёд закончился позавчера, и я не купил новый. Мне было плевать.

В доме всё ещё пахло ею. В спальне — духами. В ванной — шампунем с лавандой, который она привозила откуда-то из командировки. На кухне — кофе, её утренним ритуалом, который я считал само собой разумеющимся. Я открыл холодильник. Контейнеры с едой стояли ровными рядами, каждый подписан её аккуратным почерком: «ПН — паста с креветками», «ЧТ — рыба под сливочным соусом». Она готовила на неделю вперёд, чтобы я не заказывал доставку. Я не просил. Она просто делала. Я захлопнул дверцу так, что задребезжали бутылки в дверце.

Я ходил из комнаты в комнату, как зверь в клетке, — и везде натыкался на неё. В гардеробной — пустая вешалка, где ещё вчера висело её серое пальто. Я помнил, как она надевала его утром, и оно шуршало, когда она поправляла воротник. Я никогда не говорил, что это пальто ей идёт. На тумбочке — книга, которую она читала перед сном. Что-то по саморазвитию, с дурацким названием вроде «Семь навыков высокоэффективных людей». Я тогда посмеялся: «Ты и так слишком эффективная». Она улыбнулась — уголками губ, почти незаметно — и продолжила читать. Закладка лежала ровно посередине. Она никогда не бросала книги недочитанными. Только меня бросила.

На кухонном столе стояла кружка с надписью «Лучшему ассистенту». Её подарили маркетологи на прошлый Новый год. Она тогда рассмеялась — впервые, кажется, за весь корпоратив. Я сидел во главе стола и даже не спросил, что её так развеселило. Я вообще редко её о чём-то спрашивал. Я только требовал.

Я сел на кровать — на нашу кровать, хотя теперь она была только моей. Сжал в руке её подушку, поднёс к лицу. Запах почти выветрился, остался только слабый, прозрачный след — как от её духов, как от неё самой в моей жизни. Я вдыхал этот призрачный запах и чувствовал, как внутри разрастается что-то тяжёлое, горячее. Не злость. Не обида. Стыд.

Я вспомнил, как сегодня утром пытался написать ей «прости» — и не смог. Слова застревали в горле, пальцы не нажимали на кнопки. «Прости» — это было не из моего лексикона. Команды, распоряжения, выговоры — вот что я умел. Вспомнил, как вчера, после того, как она ушла, я поехал в ту кофейню на углу, куда она забегала каждое утро. Я даже не знал, что она туда ходит, — пока охранник не сказал: «Эмма Александровна всегда там капучино берёт, перед работой». Я заказал капучино, как у неё вместо любимого эспрессо. Оказалось, она брала его без сахара, с миндальным молоком. Я не знал. Шесть лет — и не знал.

Вспомнил корпоратив прошлой осенью. Я поднимал тост, называл по именам всех ключевых сотрудников: «Андрей, спасибо за отчёт. Марина, отличная презентация. Сергей, молодец, что закрыл сделку». А она сидела в углу, с бокалом воды, и смотрела на меня. Я не назвал её. Я даже не посмотрел в её сторону. А она всё равно подготовила весь вечер — рассадку, меню, подарки для партнёров. На следующее утро она подала мне кофе, как обычно, и ничего не сказала.

Я понял: она была со мной каждую минуту, каждый день, каждый чёртов час — а я не видел её. Ни разу. Я видел функцию. Инструмент. Ассистента. Но не женщину, которая промокла под дождём, пока искала мне кофе. Не женщину, которая подписывала контейнеры с едой, чтобы я не пропустил обед. Не женщину, которая любила меня — а я даже не спросил, как её зовут по-настоящему.

Зазвонил телефон. Мать. Я снял трубку, чувствуя, как в груди сжимается знакомый холодок. Мать никогда не звонила просто так. Только с приговором.

— Да.

— Глеб, — голос сухой, как газетная бумага, без интонаций. Она никогда не тратила время на приветствия. — Ты уволил единственного человека, который тебя терпел.

Я молчал. В висках стучало.

— Я надеюсь, ты понимаешь, что ты натворил.

— Понимаю, — выдохнул я. Голос сел, словно я не пил несколько дней.

— Нет, не понимаешь. Ты думаешь, что потерял ассистента, — она сделала паузу, и я услышал, как она выдохнула в трубку. — Ты потерял женщину, которая любила тебя. И ты даже не сказал ей об этом.

— Мам…

— Я всё сказала, — короткие гудки ударили в ухо.

Я сидел на кровати с телефоном в руке, слушая, как гудки сменяются тишиной. Мать знала. Она всегда знала. Она видела Эмму такой, какой я никогда не видел. «Женщина, которая любила тебя». Я повторил эти слова про себя, и они прозвучали как приговор, зачитанный в пустом зале суда.

За окном начался дождь. Мелкий, нудный, октябрьский. Капли барабанили по стеклу, стекали вниз мутными дорожками. Я смотрел на них и чувствовал, как вместе с ними стекает что-то во мне — какая-то последняя перегородка, которая держала всё внутри. Она треснула, и наружу хлынуло то, что я прятал так долго, что сам забыл, как это называется. Боль? Нет. Пустота. Густая, липкая, как патока, заполнившая каждую клетку.

Я налил ещё виски. И ещё. Пил, пока не перестал чувствовать вкус — только тепло, разливающееся по горлу, и горечь, которая не уходила. Потом лёг на кровать, не раздеваясь, не снимая ботинок. Уставился в потолок — тот самый белый потолок с итальянской штукатуркой, которую она выбирала три дня. Она приносила образцы, раскладывала на полу, включала разное освещение: «Смотри, Глеб, при дневном свете этот оттенок теплее, а при вечернем — холоднее». Я отмахивался: «Делай, как знаешь». Она сделала. И теперь этот потолок давил на меня, как крышка гроба.

«Я преступница ради него…» — её голос всплыл из темноты, чёткий, как запись. Или это был мой голос? Я уже не разбирал, чьи слова звучат в голове. Я сжал подушку, прижал к лицу и закричал. Глухо, в ткань, чтобы никто не услышал — хотя в доме никого не было. Кричал, пока не кончился воздух, пока горло не сдавило спазмом.

Я закрыл глаза и провалился в темноту. Ни кофе. Ни ключей. Ни завтрашнего дня. Только пустота — и тихий звон серебряного якоря, ударившегося о столешницу. Он звучал снова и снова, как напоминание о том, что я потерял. И о том, что даже не попытался удержать.