Глава 10

Глава 10

Даэмон

Портал я открыл, как можно скорее. Не из любви к конспирации — просто не хотел, чтобы Лера, вздумав вернуться, застала нас стоящими по колено в сером тумане. Она смотрела на меня так, будто прикидывала, с какой стороны удобнее прожечь дырку. И какой-то замок вряд ли её остановит.

— Держись рядом, — бросил я Майе через плечо. — Первый шаг — самый мерзкий.

— Почему?

— Потому что Предел не любит смертных. Он их пробует на вкус.

Она фыркнула, но руку на мой рукав всё же положила. Пальцы у неё были холодные, цепкие, казалось, она боится, но ни за что в этом не признается.

Мир вокруг схлопнулся, как мокрое бельё, и тут же развернулся заново — серый, плоский, бесконечный. Под ногами хрустел пепел. Небо висело низко, будто кто-то натянул старую простыню вместо купола, и по нему, не двигаясь, ползли рваные тучи. Пахло гарью и чем-то сладковато-гнилым, как от давно погасшего костра.

Майя замерла. Я снял морок и стал ждать, пока она сориентируется. Обычно смертные либо бледнеют, либо начинают молиться, либо задают один и тот же глупый вопрос: «Где мы?»

Она не сделала ни того, ни другого, ни третьего.

— Ничего себе, — тихо сказала она. И, помолчав: — А почему тут всё серое?

— Потому что это Предел. Здесь нет ни дня, ни ночи. Только сумерки.

— Красиво, — вдруг сказала она. — Когда я была здесь первый раз, то даже не успела понять, что происходит. А теперь присмотрелась и могу сказать, мне здесь нравится.

Я покосился на неё. Она стояла, запрокинув голову, и разглядывала тучи так, будто приехала на экскурсию. Ни страха. Ни истерики. Только любопытство, острое и жадное, как у ребёнка, которого впервые вывели в зоопарк.

— Ты хоть понимаешь, где находишься? — спросил я.

— Примерно. В сером мире изгнанников, где живут падшие и всякая нечисть. Ты мне рассказывал.

— Я рассказывал, что тут опасно.

— И что тут красиво, — возразила она. — Сам виноват.

Я не нашёлся, что ответить. И от этого стало почему-то легче. Она шла по пеплу рядом со мной, засунув руки в карманы ветровки, и вертела головой во все стороны с таким видом, будто за каждым барханом её ждало маленькое открытие. И, глядя на неё, я поймал себя на мысли, что давно — очень давно — не видел, чтобы кто-то смотрел на Предел без отвращения.

— Ты чего такой? — спросила она, не оборачиваясь.

— Какой?

— Будто я тебя разочаровываю.

— Наоборот, — сказал я. И тут же пожалел, потому что она обернулась и посмотрела на меня так, что пришлось отвести взгляд.

Мы шли по Пустоши, и я рассказывал. О том, как устроен Предел. О Цитадели, о Рынке Теней, где торгуют воспоминаниями, именами и чужими жизнями. О том, что падший, который окончательно слёг — предал своих, продал душу или просто перестал цепляться, — совершает второе падение. И тогда он падает уже не в Предел, а в ад.

— И кем он становится? — спросила Майя.

— Демоном. Крылья отнимают. И дорогу назад, на Небо, закрывают навсегда. Для падшего это хуже смерти.

— А для вас демоны кто?

— Союзники, — я пожал плечами. — Падшие и демоны здесь держатся вместе. Нам обоим плохо, а вместе — как-то сподручнее.

— Но?

— Но демон всегда помнит, что падший может вернуться на Небо, а он — нет. Поэтому их дружба… корыстная. Демон поможет тебе сегодня, но завтра, если за твою голову дадут хорошую цену, он же первый её и сдаст.

Она нахмурилась.

— А у тебя есть друзья среди падших?

— Нет.

— Почему?

Я помолчал. Сказать правду было неприятно, а врать ей почему-то не хотелось.

— Потому что падшие хуже демонов, — наконец произнёс я. — Демон предаёт за выгоду. А падший — за надежду. За призрачный шанс вернуться на Небо. Сдаст тебя Ищейкам, напишет донос, подставит под клинок — лишь бы сгладить свою вину и вымолить прощение. Я на такое насмотрелся.

— И поэтому ты не отрабатывал эти… часы помощи смертным? — спросила она, и в голосе её звякнула усмешка.

Я споткнулся.

— Что?

— Ну, ты же говорил, что помогать смертным — это путь назад. Искупление. А ты не отрабатывал. Тебе, значит, противно быть как они.

— Не совсем, — начал я.

— Врёшь.

— Не вру.

— Врёшь, — повторила она, и теперь уже откровенно улыбалась. — Ты просто не хочешь быть хорошим. Тебе нравится быть плохишом.

— Глупости.

— Да? А почему тогда у тебя глаза сейчас потемнели? Они у тебя цвет меняют, когда эмоции.

Я открыл рот, закрыл. Потом рассмеялся — коротко, сквозь зубы, против воли.

— Ладно, — признал я. — Есть в этом что-то. Люблю быть плохишом. Хороших ангелов и без меня полно.

— Вот видишь, — она победно ткнула меня локтем в бок.

Мы как раз подходили к старому каменному мосту, перекинутому через сухое русло. Точнее, я шёл, а она, плелась следом, продолжая улыбаться мне. И в этот момент всё случилось.

Она споткнулась о камень.

Не успел я и рта раскрыть, как она полетела назад, а я — вперёд, подхватить. Получилось у нас обоих отвратительно. Я успел схватить её за куртку, но её лоб всё равно врезался мне в переносицу с глухим, почти музыкальным стуком.

— Чёрт! — выдохнула она.

— Это ты мне? — прохрипел я, потирая нос. — Я тут спасаю, а она бодается.

Она стояла вплотную ко мне, одной рукой вцепившись мне в плечо, другой — в лацкан пиджака, и часто дышала. Волосы выбились из пучка, на лбу краснело пятно. И в этом её состоянии — растрёпанной, злой, с блестящими глазами — было что-то до того живое, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— Извини, — пробормотала она, не отстраняясь. — Я не нарочно.

— Знаю, что не нарочно. Нарочно у тебя получилось бы хуже.

Она тихо рассмеялась, и смех этот тёплым током прошёл через печать. Мы стояли слишком близко. Гораздо ближе, чем требовалось для того, чтобы она не упала. И оба, кажется, понимали это.

Я первым сделал шаг назад.

— Идём, — сказал я. — Рынок уже близко.

— Да, — сказала она, поправляя волосы. — Идём.

И мы пошли. Только теперь между нами висело что-то новое — тонкое, натянутое, как струна, которую не решались тронуть.

Когда впереди показались первые палатки Рынка Теней, Майя вдруг спросила — так тихо, что я едва расслышал:

— Даэмон, а та девушка? Ну, из-за которой тебя сбросили.

Я напрягся.

— Что она?

— У вас с ней было что-то?

— Нет, — ответил я слишком быстро.

— Правда?

— Правда.

Она помолчала. Потом кивнула, будто поверила. Или сделала вид, что поверила. А я смотрел на её профиль, на упрямо сжатые губы, и понимал: я соврал. И понимал, что совру ещё раз, если понадобится. Не потому что хотел обмануть её. А потому что не хотел, чтобы она знала, кем я был и что потерял.

И потому что с ней — вот с этой, идущей рядом по пеплу — мне хотелось быть кем-то другим. Хоть немного. Хоть ненадолго.

Рынок Теней начинался не воротами и не стеной — он начинался шумом. Сначала до нас долетел гул, похожий на рой потревоженных ос, потом — отдельные голоса, крики, скрежет, звон монет, падающих в жестяные кружки. А потом из серой дымки выступили палатки.

Они были сколочены из чего попало: доски, ржавые листы, выцветшие ковры, натянутые на кривые шесты. Над входами висели тряпки с нарисованными знаками — одни от руки, другие выжженные, третьи просто выцарапанные. Между рядами бродил народ, который в человеческом городе собрал бы толпу зевак, а здесь никого не удивлял.

Мимо прошла женщина с серой кожей и прозрачными, почти истлевшими крыльями за спиной. Следом — низенький демон с рогами, спиленными под корень, тащил клетку с какой-то светящейся живностью. Кто-то торговался до хрипа над ящиком с камнями, кто-то менял воспоминание на бутылку с исполнением желания.

Майя вертела головой, и глаза у неё горели.

— Это… — начала она и не договорила.

— Рынок Теней, — подсказал я.

— Я думала, будет страшнее.

— Подожди, пока с тобой начнут торговаться. Вот тогда и поймёшь, страшно или нет.

Она хмыкнула, но шаг не сбавила. Я вёл её сквозь толпу, придерживая за локоть, и чувствовал, как на нас оглядываются. На меня — с узнаванием, на неё — с интересом. Смертная на Рынке Теней — редкость, и пахло от неё не страхом, а жизнью. А жизнь здесь была валютой.

— Не отходи, — бросил я, не поворачивая головы.

— Я и не отхожу.

Каин держал лавку в самом конце восточного ряда. Я знал это место: кривой навес из обгоревшей парусины, три стола, набитых хламом, и сам Каин на продавленном стуле.

Когда мы подошли, он не шелохнулся. Только склонил голову набок, будто прислушиваясь.

— Даэмон, — произнёс он вместо приветствия. — И с тобой снова пришла смертная. Интересно.

— Каин, — кивнул я. — Разговор есть.

— У всех есть, — он усмехнулся, показав острые зубы. — Только не у всех есть, чем заплатить.

Я придвинул табурет Майе, сам остался стоять. Каин не предлагал сесть — он и не любил, когда задерживались.

— Печать Единства, — сказал я. — Слышал?

Тишина. Каин пошевелил пальцами, будто перебирал невидимые чётки.

— Слышал слово, — ответил он наконец. — Но это не то, чем торгуют на этом рынке.

— А чем торгуют?

— Тем, что можно продать. А Печать Единства не продаётся. Она либо есть, либо её нет.

Он замолчал, явно давая понять, что разговор окончен. Я уже собирался развернуться, когда Майя вдруг шагнула вперёд.

— Тогда послушайте, что есть, — сказала она.

И заговорила. Быстро, сбивчиво, но по делу: про перекрёсток, про заклинание из интернета, про надпись на подоконнике, про разрыв, про Даэмона, про нить на запястье, про то, как её отбросило назад на десяти метрах. Она выкладывала всё, как выкладывают карты на стол, не пряча ни одной. Я смотрел на неё и не мог отвести взгляд.

Она доверилась демону. Вот так просто. Незнакомому демону в сердце чужого мира. Либо она безумно смелая, либо безумно глупая. И почему-то я склонялся к первому.

Каин слушал, не перебивая. Когда она закончила, он долго молчал.

— Пропажа души, — повторил он медленно, — и свет ангельской силы внутри. Я слышал о таком. Давно. Ещё до того, как попал сюда.

Я подался вперёд.

— От кого?

— От одного демона, заточенного в аду. Мы сидели с ним в одной… яме, — он усмехнулся. — Он рассказывал, что ангелы ставят такие метки смертным, которые могут быть важны для Небес. Забирают их душу и хранят её наверху, под замком. А сила ангела внутри смертного может означать только одно.

Он поднял голову и впервые за разговор посмотрел прямо — не глазами, а чем-то другим, что было страшнее взгляда.

— Ты сама ангел, смертная, — сказал он. — Или была им. И, видимо, сама об этом не знаешь.

Повисла тишина. Я слышал, как где-то в соседнем ряду торгуются за драгоценность и как под ногами у Майи хрустит пепел, когда она переносит вес с ноги на ногу.

— Этого не может быть, — сказал я.

— Может, — отозвался Каин. — Ещё как может.

— Она человек. Я чувствую её. У неё нет крыльев, нет силы, нет…

— А печать у неё есть? — перебил Каин. — А душа пропала? А свет ангельский в ней горит? Ты сам на неё посмотри, Даэмон. Только не глазами.

Я замолчал. Потому что смотреть на неё даже глазами было и так невыносимо.

Майя стояла бледная, но прямая, как будто земля уходила у неё из-под ног, а она всё равно отказывалась падать. И в этот момент я подумал, что, возможно, впервые за тысячи лет мне нечего сказать. Потому что правда, которую только что вывалил Каин, была больше нас обоих.

А Майя уже не смотрела на меня. Она смотрела на свой разбитый телефон, который вытащила из кармана и крутила в руках, как будто он мог дать ей какой-то другой ответ.

— Почините его, — сказала она Каину.

Тот усмехнулся.

— А ты, я смотрю, быстро переключаешься.

— Мне нужно позвонить маме. Остальное подождёт.

— Душа пропала, ангел внутри, а ты про маму, — Каин покачал головой, но руку протянул. — Давай сюда.

Он взял телефон, повертел, понюхал, провёл по экрану длинными пальцами, и я увидел, как по трещинам пробежала искра — не человеческая, не ангельская, а какая-то вязкая, демоническая. Секунда — и экран вспыхнул ровным светом.

— Держи, — он вернул телефон. — С тебя должок, смертная. Точнее, с твоего крылатого.

— Сочтёмся, — бросил я, не глядя на него.

Майя уже листала сообщения. Я видел, как бегают её пальцы, как она подносит телефон ближе, как вдруг замирает.

А потом её лицо изменилось.

Я почувствовал это раньше, чем увидел: по печати прошла волна — холодная, острая, до боли. Испуг. Настоящий, звериный, продирающий до костей.

— Майя? — позвал я.

Она не ответила. Стояла, вцепившись в телефон, и губы у неё побелели.

— Что там?

— Мама, — выдохнула она. — Мама в больнице.

Телефон едва не выскользнул из её пальцев, но она даже не заметила. Она шагнула ко мне — слепо, не разбирая дороги, — и уткнулась лбом мне в грудь, сжав кулаки на моей рубашке. Плечи её дрожали.

Я обнял её. Медленно, осторожно, как обнимают раненую птицу. Прижал к себе и почувствовал, как она дрожит всем телом, как колотится её сердце — прямо напротив моего.

— Тише, — сказал я, сам не узнавая свой голос. — Тише. Разберёмся.

Каин за моей спиной что-то негромко зашуршал, отодвигая табурет. Кажется, он даже не стал напоминать про оплату и свой проигрыш в карты.

А я стоял посреди Рынка Теней, обнимал смертную, которая, возможно, вовсе не была смертной, и чувствовал, как между нами — поверх печати, поверх всей этой проклятой правды — растёт нечто большее.

И это пугало меня больше, чем Ищейки.