Глава 11

Глава 11

Майя

Я не помню, как именно попросила его. Кажется, просто подняла голову от его пиджака и сказала в темноту, пропахшую пеплом:

— Отнеси меня к маме.

Даэмон не сразу ответил. Его рука лежала у меня на затылке, тяжёлая и тёплая, и сквозь печать я чувствовала, как он принимает решение.

— Больницы — плохое место, — наконец произнёс он. — Их мониторят Ищейки. Слишком много людей, слишком много работы для Падших.

— Мне всё равно.

— Я знаю. Поэтому и не отговариваю.

Он подхватил меня на руки, как подхватывают не жену и не добычу, а что-то хрупкое, что нельзя уронить. Я обвила его шею, и мир вокруг нас треснул.

На этот раз портал не был другим.

Нас выбросило в небо.

Я ахнула — не от страха, от внезапности. Под нами, насколько хватало глаз, раскинулся город: россыпи тёплых огней, чёрные русла улиц, блестящая чешуя реки на горизонте. Ветер ударил в лицо, растрепал волосы, и я вдруг поняла, что мы летим. По-настоящему летим — не падаем, а скользим в холодном июньском воздухе, и Даэмон держит меня так, будто я самое дорогое, что у него есть.

— Красиво, — выдохнула я.

— Да, есть в этом, что-то.

— Я думала, летать страшно.

— А тебе разве не страшно?

Я подняла на него глаза. Лицо у него было сосредоточенное, ветер трепал тёмные волосы, и в отсветах далёких фонарей глаза казались почти синими. Ощутив, как краснеют щёки я тихо прошептала:

— Нет. С тобой — нет.

Он не ответил. Только руки сжались чуть крепче.

Город внизу дышал: машины ползли по дороге, где-то мигали неоном вывески магазинов, где-то вздрагивали светящиеся окна. Я смотрела на всё это с высоты, прижимаясь щекой к его груди, и впервые за этот безумный день чувствовала покой. Странно, мир рушился: мама заболела, где-то на небесах хранилась моя душа, а мне вдруг стало спокойно. И всё это потому, что Даэмон был рядом.

Больница выросла из темноты внезапно — серое здание с редкими жёлтыми окнами. Даэмон пошёл на снижение плавно, как большая птица, и опустил меня на асфальт у бокового входа, за кустами.

— Дальше пешком, — сказал он. — Я буду следить за тем, чтобы Ищейки не вышли на нас.

— А крылья? — спросила я.

Он повёл плечами, и я увидела, как воздух за его спиной сгущается, дрожит, будто над раскалённой дорогой, — а потом опадает. Крылья исчезли под мороком, и передо мной остался очень высокий, очень усталый парень в чёрном дорогом костюме.

Очень красивый парень.

— Так лучше?

— Так привычнее для людей, — кивнула я.

В вестибюле пахло хлоркой, лекарствами и несчастьем. Дежурная сестра подняла на нас глаза — усталые, равнодушные, — и снова уткнулась в журнал.

— К кому?

— К Лавровой. Палата триста семнадцать, — выпалила я.

— Приёмное время до восьми. Сейчас поздно. Завтра приходите.

— Я из другого города! — в моём голосе прорезалась мольба. — Я ехала весь вечер, мне только на минуту. Пожалуйста.

— Правила для всех, — отрезала она, не поднимая головы.

Я открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но Даэмон вдруг шагнул вперёд и наклонился к окошку. Он ничего не сделал — только посмотрел. Долгим, тяжёлым взглядом, от которого у сестры дрогнули пальцы на журнале.

— Вы нас пропустите, — произнёс он негромко.

И это был не вопрос.

Сестра моргнула. Потом ещё раз. Зрачки у неё расширились, лицо разгладилось, как бумага под утюгом.

— Да, — сказала она чужим, далёким голосом. — Конечно. Идите. Триста семнадцатая, третий этаж, направо.

Я выдохнула и бросилась к лестнице.

Палата триста семнадцать оказалась в самом конце коридора, за белоснежной дверью и табличкой, на которой кто-то криво написал фамилию моей мамы синей шариковой ручкой. Я остановилась перед ней, не решаясь нажать на ручку, и в эту секунду почувствовала за спиной Даэмона — не услышала, а именно почувствовала: печатью, кожей, всем тем новым чувством, которое выросло во мне вместе с золотой Печатью на запястье. Чувством, которое я так и не решалась назвать вслух.

— Иди, — тихо сказал он. — Я подожду здесь.

— Нет, — я поймала его за рукав. — Ты пойдёшь со мной.

— Майя… Это твоя мама и…

— Вы и так рано или поздно познакомитесь. В смысле… встретитесь. Ну, моя мама… Пусть лучше сразу поймёт, что я приехала не одна. Ей так будет спокойней. Тем более мы не знаем на сколько это всё затянулось.

Он хмыкнул, но спорить не стал.

Я открыла дверь.

В палате горел ночник. Жёлтый, тусклый, он выхватывал из темноты краешек кровати, капельницу и мамино лицо на подушке. Я узнала её не сразу: она похудела за те недели, что мы не виделись, щёки запали, а под глазами залегли синие тени. Но даже так, в полумраке, с разметавшимися по подушке русыми волосами, она была моей мамой. Единственной и самой родной.

— Мам, — выдохнула я, опускаясь на стул у кровати.

Она открыла глаза. Сначала мутные, непонимающие, потом в них вспыхнуло узнавание — и столько радости, что у меня защемило в груди.

— Майя? — прошелестела она. — Ты как здесь? Ведь ночь…

— Приехала. Вот, не одна.

Я кивнула в сторону двери, где топтался Даэмон. Он стоял у порога, неловкий, слишком большой для этой крошечной палаты, и вид у него был такой, будто он впервые в жизни не знал, куда деть руки.

Мама перевела на него взгляд, и её губы тронула слабая, но настоящая улыбка.

— Молодой человек, — произнесла она. — Ну, здравствуй.

— Здравствуйте, — отозвался Даэмон, и я впервые услышала в его голосе несвойственную ему робость.

— Как тебя зовут?

— Даэмон.

— Красивое имя, — мама снова улыбнулась и посмотрела на меня с тем самым выражением, какое я помнила с детства: «что это за мальчик, и почему ты мне о нём не рассказывала?»

— Это не то, что ты подумала, — поспешно сказала я.

— Я ничего не подумала, — мама тихо рассмеялась и тут же закашлялась. — Я просто рада, что ты не одна.

Я взяла её за руку. Рука была сухая, горячая, и пульс под кожей бился часто-часто, как у пойманной птицы.

— Что случилось? — спросила я. — Мне сообщили, что тебя увезли на скорой.

— Потеряла сознание на кухне. Хорошо, соседка зашла. А так… — она неопределённо повела свободной рукой. — Давление совсем низкое. Врачи говорят, какая-то болезнь, но толком не понимают. Слабость, головокружение. Иногда кажется, что я не в своём теле.

— Мам…

— Не надо, — она сжала мои пальцы. — Всё наладится. Я же сильная. Ты же в меня пошла, дочка.

Я кивнула, сглотнув комок. Даэмон всё так же стоял у двери, но я чувствовала, как он смотрит на нас с пониманием.

Мы сидели долго. Мама рассказывала про больницу, про скучную еду, про то, как скучает по дому и ждёт, когда папа вернётся из командировки. Я слушала, кивала, гладила её руку. Даэмон молчал. Иногда я ловила его взгляд и понимала: он не просто ждёт. Он наблюдает. За мамой. За капельницей. За тем, как дрожит воздух у окна. За тем, чтобы нас не выследили Ищейки.

Постепенно мамина речь стала медленнее, веки тяжелее. Она так и уснула, не договорив фразы про какой-то новый телесериал, — просто закрыла глаза, и дыхание её выровнялось, стало тихим, как у ребёнка.

Я ещё немного посидела, держа её за руку. Потом наклонилась, поцеловала в лоб и вышла в коридор.

Даэмон вышел следом, тихо прикрыв дверь. Мы сразу отправились на первый этаж, чтобы не привлекать лишнего внимания.

— Она уснула, — сказала я, хотя он и так видел.

— Что-то забирает её силы. Я так думаю.

В коридоре у самого выхода, стоял старый автомат с кофе — обшарпанный, с помутневшим стеклом. Даэмон кивнул на него.

— Будешь?

— У меня денег нет, — горько усмехнулась я.

— А кто сказал, что они нужны?

Он подошёл к автомату, огляделся, потом приложил ладонь к боку машины. Та коротко вздрогнула, внутри что-то зажужжало, заурчало, и в подставку с тихим стуком упал стаканчик. Потом второй. Пахнуло кофе и сухими сливками.

Даэмон протянул мне стаканчик.

— Пей.

Я взяла. Руки всё ещё дрожали, и он, заметив это, накрыл мои ладони своими — на секунду, не больше, — чтобы я не пролила.

— Спасибо, — прошептала я.

Мы сели на пластиковые стулья у стены. Кофе был обжигающий, горький, с привкусом ванильного сахара, я пила его маленькими глотками и чувствовала, как по телу расходится тепло. Даэмон сидел рядом, вытянув ноги, и настороженно смотрел в темноту коридора.

— Я вспомнила кое-что, — сказала я наконец.

— Что именно?

— Тот вечер. Когда я призывала тебя, — я сглотнула. — Я читала заклинание из интернета. Ну, ритуал. Мне казалось, что это просто студенческая байка, глупость. А теперь я вспомнила… — я запнулась. — Оно было похоже на песенку, которую мама мне пела в детстве. И это слово. MEMORIAM. Оно тоже там было.

Даэмон медленно повернул голову.

— Что за песенка?

— Не знаю. Старая. На латыни. Она пела её, когда я болела. Мне казалось, что это просто колыбельная.

— Напой.

— Что?

— Напой, — повторил он. — Это важно.

Я помялась, огляделась по сторонам. Коридор был пуст. Только тихое гудение автомата и далёкий писк какого-то прибора за дверьми кабинетов приёмной.

И я запела. Тихо, неуверенно, вспоминая слова, которые, оказывается, сидели во мне всю жизнь — как инородный осколок, о котором не подозреваешь, пока он не принесёт неприятности.

Слова были странные, ломкие, знакомые. И с ними вместе всплыло то, что я тогда наделала: как я спутала окончания, как вставила не ту фразу, как вместо «укажи верный путь» произнесла что-то про «свяжи навсегда».

Я замолчала. В коридоре повисла тишина, плотная, как вата.

Даэмон смотрел на меня. И в его глазах я прочитала то, от чего у меня похолодело внутри.

— Что? — прошептала я. — Я сделала, что-то не так?

— Во-первых, это ангельская песня, — медленно произнёс он. — Старинная. Из тех, которыми скрепляют души. Во-вторых, ты не просто перепутала слова, Майя. Ты собрала из неё и из этого «ритуала» такую ядрёную смесь, что вышло заклинание Печати. Настоящее. Рабочее. И, судя по всему, очень древнее, опасное и явно хранимое Небесами во главе с Михаилом.

Я смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Я ощущала холод и ощущение надвигающейся беды. Что же я натворила?

— Теперь давай по порядку. Откуда твоя мама знает ангельскую песню? — спросил он.

— Я не… я не знаю. Она всегда её пела.

— Вот именно, — сказал Даэмон. — А это значит, что твоя мама тоже связана с Небесами. Как и ты.

— Как? — вырвалось у меня. — Она же не заболела из-за меня? Из-за того что я что-то перепутала…

— Нет, — перебил он жёстко. — Её болезнь началась не из-за твоего ритуала. Это что-то другое. Что-то, что было с ней давно. Возможно, с рождения. Так же, как и твоя сила.

Я открыла рот, чтобы спросить что-то ещё, но не успела.

В дальнем конце коридора, у поста дежурной сестры, появились двое.

Они вошли тихо, как дым. Одинаковые серые плащи, серые лица, движения плавные и слишком синхронные, будто ими управляли одни невидимые нити. Я сначала приняла их за врачей, но потом увидела, как они наклонились к окошку, как замерла та самая сестра, которую заколдовал Даэмон, и как один из них поднял руку и провёл ладонью перед её лицом.

Сестра вздрогнула. Что-то в ней изменилось — будто слетела пелена.

И тогда тот, что был выше, медленно обернулся в нашу сторону.

— Твою же, — тихо выдохнул Даэмон.

Он вскочил со стула, схватил меня за руку и рванул в противоположный конец коридора. Я побежала за ним, не спрашивая ничего, потому что и так всё поняла.

Ищейки.

За спиной послышался звук, от которого у меня встали дыбом волосы на затылке: не шаги, а шелест, будто огромные крылья рассекли воздух.

— Не оборачивайся! — рявкнул Даэмон.

Я не обернулась. Я бежала, спотыкаясь, чувствуя, как его пальцы сжимают мою ладонь, а сзади накатывает холод — липкий, могильный, не имеющий ничего общего с обычным страхом.

Окно в конце коридора вспыхнуло и разлетелось вдребезги.

Даэмон сгрёб меня в охапку, шагнул прямо в осыпающееся стекло — и ночь проглотила нас.