Глава 18

Глава 18

Даэмон

Нижний ход Цитадели пах пеплом и старой кровью, и я шёл первым, потому что не мог сбавить шаг. Стены здесь были вырублены в камне так давно, что на них не осталось ни одного угла — только тёмные, зализанные временем повороты. Я шёл, а Печать на запястье тянула назад, к Майе, как натянутая нить, и это было странно: не больно. Тепло.

За спиной у меня она дышала ровно. Не сбивчиво, не испуганно. Я чувствовал её упрямство. Густое, спокойное, как вода под коркой льда. Оно растекалось по нашей связи и оседало у меня в груди чем-то почти приятным.

Мне это нравилось. Она вообще мне нравилась. Нравилось, что она не ноет, не цепляется за рукав и не спрашивает каждые пять минут, а получится ли. Нравилось, как она сжимает кулаки, когда злится. Как поджимает губы, когда решает что-то важное. И как смотрит — прямо, без боязни, чтобы не случилось.

Я и раньше замечал, что она красивая. Но теперь это замечание стало чем-то другим — не мыслью, а привкусом на языке, от которого не хочется избавляться.

Мы свернули за поворот, и я замедлил шаг ровно настолько, чтобы она поравнялась.

— Майя.

— Что?

— Когда всё закончится, — я смотрел вперёд, не на неё, — когда вернём твою душу и спасём твою маму… нам надо поговорить.

Она глянула на меня снизу вверх. В полумраке её серые глаза казались почти чёрными.

— О чём?

— О нас.

Она споткнулась. Чуть-чуть, на ровном месте, но я заметил. И почувствовал, как по Печати полоснуло чем-то коротким, горячим, тем что спрятано глубоко внутри нас.

— Ты серьёзно сейчас? — спросила она.

— Серьёзнее некуда.

— Мы вообще-то идём на Небеса, где нас ждут Ищейки, ангелы и, возможно, пара неприятных разговоров с архангелом. А ты про «нас».

— Поэтому и говорю сейчас, — я усмехнулся. — Вдруг там, наверху, нам не дадут договорить.

Она замолчала. Но я чувствовал, как внутри у неё всё сжалось и разжалось, сжалось и разжалось — будто она решала, разрешить себе это или отложить на потом.

— Ладно, — сказала она наконец. — Договорились. Вернём маму — и поговорим. Сразу.

Сзади раздалось короткое покашливание. Азазель, который всю дорогу делал вид, что рассматривает стены, смущённо потёр затылок.

— Я, конечно, всё слышал, — буркнул он. — Но можете не отвлекаться. Я постараюсь идти так, чтобы не мешать.

— Ты и не мешаешь, — бросил я.

— Ну и отлично, — он помолчал. — Так держать, Даэмон.

Я не ответил. Только улыбнулся краем рта, и улыбка эта вышла неожиданно доброй для меня самого.

Дальше мы шли молча, и это молчание вызывало тревогу. Я думал, как всё будет. И старался не думать о том, что у нас может не получиться.

У выхода из нижнего хода Азазель глянул вверх, туда, где за каменным сводом угадывался серый свет Пустоши.

— Вверх без приглашения, — протянул он. — Мой любимый вид спорта.

— Любимый вид спорта у тебя, судя по шраму, — отозвался я, — это проигрывать с достоинством.

— Один раз проиграл, — хмыкнул он. — Зато с каким достоинством. Теперь Падший, если ты не заметил.

Майя фыркнула. Коротко, сквозь зубы, но я услышал. И от этого звука на душе, как ни странно, стало легче.

А потом мы вышли к разрыву.

Здесь, у самой границы, воздух был уже не серым — он дрожал, как марево над раскалённым камнем, и от него тянуло тем самым, что я ненавидел больше всего. Чистотой. Светом. Тем, от чего меня когда-то вывернуло наизнанку и вышвырнуло вниз.

Я остановился.

Сам не заметил, как замедлил шаг, но Майя заметила. Она подошла ближе, заглянула мне в лицо.

— Ты напрягся, — сказала она тихо. — Что-то не так?

Я хотел ответить — но слова застряли где-то в горле. Там, наверху, была не только война, не только Михаил, не только Ищейки. Там была Вера. И я не знал, как рассказать о ней Майе. Не сейчас. Не по дороге на Небеса, когда у неё и так не осталось ни одной спокойной минуты.

Я должен был сказать. Понимал это так же ясно, как понимал, что рана на боку откроется раньше, чем мы дойдём до первого зала. Но нужные слова рассыпались, как пепел под пальцами.

— Всё нормально, — сказал я.

— Врёшь.

— Не время.

Она посмотрела на меня долго. Потом вдруг шагнула ближе — и прижалась. Без слов, без объяснений. Просто ткнулась лбом мне в плечо и замерла.

Я обнял её. Неловко, одной рукой, потому что вторая всё ещё ныла. Она не отстранилась и блаженно улыбнулась, ощутив моё тепло.

— Я тебе потом расскажу, — сказал я ей в макушку. — Всё расскажу. Обещаю.

— Сначала мама, — ответила она глухо.

— Сначала мама.

Где-то рядом Азазель тактично отвернулся к стене и сделал вид, что изучает трещину в камне.

А я стоял, обнимал Майю и впервые за несколько тысяч лет верил, что всё действительно будет хорошо.

А потом мы шагнули в разрыв — и всё стало белым.

Воздух ударил меня, как лезвие. Не в лицо — изнутри. Сначала он резал, как стекло, по гортани, по лёгким, по ранам. Потом вдруг стал сладким, светлым, невыносимо чистым, и меня вывернуло этой чистотой — так, что я согнулся пополам и упёрся ладонями в колени.

Перед глазами плыло. Я чувствовал, как Печать на запястье раскаляется, как будто кто-то прижал к коже раскалённую монету. А потом — хуже. Я почувствовал, как что-то за спиной, там, где топорщились чёрные крылья, начинает жечь не огнём, а светом. Не болью — перерождением.

Крылья. Они белели.

Печать меняла меня. Вопреки Михаилу, вопреки приговору, вопреки всему, чем я стал. Путь искупления, о котором шептались падшие, был мне не нужен. Я проходил свой собственный.

— Даэмон? — Майя схватила меня за плечо. — Даэмон, ты в порядке?

Я разлепил веки. Она стояла рядом и щурилась, дышала ртом, её глаза блестели.

Какая же она красивая.

— Не хуже, чем обычно, — прохрипел я.

— Выглядишь так, будто тебя сначала сварили, а потом решили поджарить.

— Меня, что-то меняет. Похоже пророчество начинает сбываться. Всё нормально, идём.

Майя огляделась. Вокруг расходился белый свет, и в нём проступали своды — высокие, холодные, без единой тени. А потом она выдала то, что думала о Михаиле. Вслух. Не выбирая слов.

Я слушал, как она честит архангела, и чувствовал, как по губам расползается улыбка. Она всегда была свято уверена, что ангелы — это нечто светлое, эталонное, то, к чему стоит тянуться. А по сути — злодеи, обряженные в белоснежные перья, с вечными счётами друг к другу и с холодным блеском в глазах.

— Ты и есть тот хороший ангел, — сказал я, когда она выдохлась. — Из тех, в которых ты верила. Только крыльев у тебя пока нет.

Она замолчала. Посмотрела на меня так, будто я сказал что-то, за что стоит ударить или обнять. В итоге не сделала ни того, ни другого. Только резко отвернулась, пряча глаза, и буркнула в сторону:

— Разберёмся и с крыльями.

Азазель, стоявший чуть поодаль, вдруг засуетился. Я заметил, как его пальцы быстро скользнули под плащ, пряча что-то. Второй медальон. Я уже знал, зачем он ему. Я видел этот блеск краем глаза и чувствовал, как холодок пробежал по спине.

— Первый у меня, — сказал я негромко. — Второй у тебя.

— Если разминёмся, — Азазель глянул исподлобья, — только так сможем друг друга найти. Если что — мой клинок на вашей стороне. Всегда.

Майя переводила взгляд с него на меня, и я видел, как в ней боролись два чувства: благодарность и страх. Страх за нас.

— Азазель, может тебе не стоит так рисковать ради нас? — спросила она, и голос её прозвучал мягче, чем она хотела.

Азазель помолчал. Потом медленно с чувством сказал:

— Нет, ребята. Вы слишком дороги мне. Это и моя мечта. Больше всего на свете я хочу, чтобы ваше пророчество изменило этот мир. Не на чью-то сторону. А в лучшую сторону. Это моя надежда. Одна на двоих — с моим погасшим клинком.

Он отвернулся и первым зашагал вперёд, в белый свет, что лился из проёма — чистый, стерильный, безжалостный.

Я посмотрел на Майю. Она смотрела на Азазеля — и в её лице было умиротворение. Она была рада такому союзнику. Как и я — рад, что не ошибся в нём. Что не ошибся в этой светлой полосе, что тянулась через все мои падения.

— Идём. Нельзя терять время, — сказал я.

И мы вошли в первый зал Небес.

Зал был огромный, как площадь большого города. Свод уходил так высоко, что, казалось, там не потолок, а ещё одно небо — только белое, со сгустками воздушных облаков. По стенам тянулись колонны, гладкие, как лёд, и в каждой отражался свет, который падал из ниоткуда. Он просто был — везде и сразу, как воздух, и казалось его можно было потрогать.

Как бы здесь правда не было красиво, мне становилось тошно. Тошно от того, что это всё принадлежит только ангелам. Столько добра хранилось под этими сводами, и ни один снизу его ни разу не видел.

Я многое помнил о Небесах. Иерархию, протоколы, запах холодного ладана в залах Совета. Но не помнил, чтобы здесь когда-нибудь так бегали. Ангелы сновали между колоннами, как служащие перед внезапной проверкой: кто-то нёс свитки, кто-то перекрикивался через весь зал, и эхо дробило голоса, превращая их в сплошной, взвинченный гул.

Я прислонился к стене и сквозь боль усмехнулся. Пророчество уже пошло по рукам. И страх Михаила теперь было видно невооружённым глазом.

Он появился сбоку, из бокового прохода, и это было зрелище, ради которого, пожалуй, стоило сюда наведаться лишний раз.

Михаил не шёл — он почти бежал. Его белые одежды развевались так, будто за ним гналась свора злых собак, а огромные крылья с золотым отливом мелко подрагивали, как у птицы, которую загнали в угол. Он на ходу отдавал приказы, и приказы эти противоречили друг другу через слово.

— Оцепить внешний периметр! Нет, сначала усилить охрану хранилища! Кто-нибудь, доложите, где Ищейки! Почему я узнаю последним? Немедленно выяснить, откуда у падших сведения о пророчестве! И не выпускать из зала никого, кого я не одобрил!

Вокруг него вились ангелы-женщины. Одна что-то говорила, Михаил махал рукой, не дослушав. Вторая подносила свиток — он отмахивался и от него. Третья, кажется, просто пыталась вставить слово и отставала на полшага, как собачонка, которую не замечают.

— Вот как выглядит власть, когда пророчество дышит ей в затылок, — шепнул я. — Михаил испугался, как щенок.

Азазель рядом тихо хмыкнул.

— Красивое зрелище. Жаль, недолгое.

— Нам надо дождаться, пока он уйдёт в большой зал, — сказала Майя.

Она говорила спокойно, но я слышал, как бьётся её сердце. Не от страха. От азарта. Она уже прикидывала, как пройти.

Мы отступили за колонну. Михаил ещё раз взмахнул рукой, отчего двое ангелов шарахнулись в стороны, и скрылся в высоких дверях в дальнем конце зала. Свита потянулась за ним.

— Туда, — кивнул Азазель. — Ход к хранилищу — за алтарной нишей, в том же зале. Я слышал, как об этом переговаривались у входа.

Мы двинулись вдоль стены, от колонны к колонне, стараясь держаться в тени. Но на Небесах почти не было теней. Поэтому нас и заметили.

Они вышли из бокового перехода — трое Ищеек, в доспехах, с лицами, застывшими в одном и том же выражении: пустое, служебное, безжалостное. Один сразу вскинул руку, и что-то тонко зазвенело. Клинки.

— Падший, — произнёс он. — И сбежавший нефилим. С ними кто-то есть!

Дальше было быстро.

Я шагнул вперёд, закрывая Майю, и первый удар принял на себя. Не успел уклониться. Клинок Ищейки — из того же белого света, что здесь повсюду, — вошёл мне в бок, туда, где и так уже всё было разворочено. Боль была такая, что на секунду я перестал видеть. Старые раны вскрылись разом, и по рёбрам вниз, под одежду, потекло мокрое, горячее.

— Даэмон! — крикнула Майя.

— Назад, — прохрипел я, но она уже не слушала.

Сквозь муть я видел, как она не бежит. Как стоит, расставив ноги, и смотрит на Ищейку, который шёл на неё, замахиваясь. А потом — я до сих пор не понимаю, как она успела, — Майя качнулась в сторону, подставила пустоту, и тяжёлый клинок Ищейки со звоном врезался в стену. Отскочившая грань ударила его же по шее.

Он захрипел, зашатался, и Майя толкнула его — не сильно, просто в плечо, — но этого хватило. Ищейка рухнул.

Обычный человек. Без магии, без крыльев, без оружия. Завалила.

Я почувствовал, как по губам расползается улыбка, хотя в боку у меня, кажется, что-то хлюпало.

— Молодец, — выдохнул я.

— Потом похвалишь, — отрезала она и метнулась к стене.

Азазель тем временем разбирался со вторым. Его клинок не светился. Совсем. Старая, погасшая сталь, от которой не исходило ни искры, ни силы. Но он резал. Глухо, по-настоящему, как режут обычные, земные клинки, которые не обещают, а делают.

Я узнал этот клинок. Однажды, ещё до падения, я видел его в руках у одного из лучших воинов Михаила. И тогда он горел так, что на него нельзя было смотреть.

Третий Ищейка попятился. Азазель добил его коротким ударом в грудь, и тот сполз по стене, оставив на белом камне тёмный след.

— Уходим, — бросил Азазель, хватая меня под руку. — Сейчас сбегутся.

Он потащил меня в узкий проём, за которым оказалась ниша — полумрак, пахнущий пылью и старым камнем. Майя забежала следом и сразу потянулась ко мне.

— Покажи, — велела она.

— Потом.

— Я сказала — покажи.

Я посмотрел на неё. В глазах у неё стояли злость и страх, и я понял, что спорить бесполезно.

— Надо перевязать, — буркнул Азазель, уже отрывая полосу от плаща. — И быстро. Ты и так еле на ногах.

Он работал молча, только иногда ругался сквозь зубы — не зло, а сосредоточенно, так будто знал цену каждой секунде. Я терпел. Смотрел на его руки, на старый шрам на лице, и думал о том, что когда-то он был лучшим из нас.

— Почему ты пал? Я никогда тебя об этом не спрашивал, — спросил я.

Азазель не поднял головы.

— На войне с демонами. Михаил приказал атаковать безоружных. Раненых. Тех, кто уже сдался. Я не стал.

Он затянул узел, резко, до хруста, и я сжал зубы.

— За это — падение, — продолжил он. — А это, — он кивнул на клинок, лежавший рядом, — единственная память. Как твой нимб.

Я молчал. Потом сказал, коротко и без сантиментов:

— Нимб — не память. Нимб — клеймо. Но я тебя понял. Мы с тобой похожи. Оба держимся за остаток былого величия.

Азазель поднял глаза. И в этом взгляде скользнуло понимание.

— Мы оба носим то, что когда-то было нашей сутью, — поправил он. — Это наша память. Желание всё изменить.

Он взял клинок и поднялся.

— Вставай. Нам ещё надо провести твою подругу к хранилищу.

Мы вышли из ниши, когда белый свет за дверями снова стал ровным. Азазель придерживал меня под локоть, и я ненавидел себя за собственную слабость, из-за которой приходилось полагаться на друга. Но ноги слушались всё хуже. Рана на боку горела, и с каждым шагом по рёбрам растекался жар.

Большой зал открылся внезапно. Мы выглянули из-за колонны и увидели его целиком: огромный с алтарём в дальнем конце и высокими дверями, за которыми скрылась свита Михаила. Там, за алтарной нишей, по словам подслушанных ангелов, и был ход к хранилищу душ.

— Хранилище там, — шепнул Азазель. — Но пройти к нему — только через зал.

Я смотрел на алтарь и чувствовал, как Печать на запястье пульсирует вразнобой с сердцем, то ускоряясь, то замирая, и от этого перед глазами плыло. Я зашипел от собственного бессилия.

Майя это заметила. Она взяла меня за руку — крепко, почти до боли.

— Ты не дойдёшь, — сказала она тихо.

— Дойду.

— Нет, — она посмотрела на Азазеля. — Пойти должен кто-то один. Так шансов остаться незамеченными намного больше.

Азазель медлил, и я знал, что он сейчас скажет. Знал — и всё равно не хотел слышать.

— Я не могу бросить его, — начал он. — Даэмон не боец, не сейчас. Кто-то должен стоять на страже у входа. А ты, — он перевёл взгляд на Майю, — ты пойдёшь в хранилище.

— Нет, — воскликнул я, сжимая зубы. — Я не отпущу её одну.

— А ты попробуй меня удержать, — отозвалась Майя.

Она выпустила мою руку и встала передо мной. Маленькая, растрёпанная, с горящими глазами. И смотрела она так, будто не в хранилище душ собиралась, а на очередной экзамен, к которому готова лучше всех.

— Я справлюсь, — сказала она. — Это не первый раз, когда я влезаю туда, куда меня не звали. И не последний.

— Майя…

— Даэмон, — перебила она. — Ты останешься здесь и держишься, пока я хожу за своей и маминой душой. Это не спор. Это план. А я умею выполнять планы.

Я сжал кулаки. Хотел сказать ей, что не смогу смотреть, как она идёт туда одна. Что если с ней что-то случится, я не прощу себе. Что в этом мире, где всё против нас, я не имею права терять её. Но она уже развернулась и двинулась вдоль стены, и я понял: с ней бесполезно спорить. Она была не просто девчонкой — она была моим спасением, моей последней надеждой, моим самым ярким и безумным решением. И я любил её за это.