Глава 19

Глава 19

Даэмон

Она шла быстро, пригибаясь, перебегая от колонны к колонне. Я смотрел, как её силуэт то вспыхивает в белом сиянии, то растворяется в черноте, и внутри у меня всё переворачивалось, как в штормовом море. Каждый её шаг был нитью, которую я держал в кулаке, и я боялся, что нить оборвётся, а вместе с ней не станет и меня.

— Она справится, — сказал Азазель, но голос у него был не очень уверенный. Скорее, это была молитва, облечённая в слова, и я слышал, как она трещит по краям.

— Я знаю.

— Тогда успокойся и постарайся дышать ровно, — он утешающе постучал меня по плечу, вынуждая зажмуриться.

Майя добралась до зала. Михаил как раз орал на кого-то из свиты — я слышал его голос, высокий, почти визгливый. Она выждала, пока все обернулись на архангела, и скользнула вдоль стены к боковому проёму. Потом, у самой ниши, вдруг толкнула какую-то вазу или чашу — я не разглядел, и в этом было самое страшное: я не видел, но чувствовал, как грохот покатился по полу.

Все головы повернулись на звук.

А Майя уже исчезла в проёме. Слишком быстро. Слишком легко. Как будто за её спиной были крылья.

Я выдохнул. Сердце колотилось так, будто это я пробежал через зал под носом у Михаила, будто это мои ноги скользили по мрамору, а не её. Будто это моя жизнь оборвалась бы, если бы она споткнулась.

— Умно, — прошептал Азазель.

— Она всегда такая, — ответил я, и сам не узнал свой голос: в нём было слишком много гордости.

Мы отступили глубже в тень, за колонну у входа. Я почти не стоял. Ноги были, как чужие. Азазель подпирал меня плечом и тихо проклинал всё живое — беззлобно, просто чтобы не молчать.

А потом по дальней галерее прошёл звук. Ровный, тяжёлый, как шаги отряда. Я поднял голову.

Ищейки. Снова. Пятеро, может, больше. Они шли прямо через зал — и, судя по всему, заподозрили неладное.

Азазель посмотрел на меня. На его лице я увидел тень страшного решения.

— Сразу говорю. Это не геройство, — сказал он, поднимая погасший клинок. — Не беспокойся за меня. Ты ей ещё нужен.

— Азазель…

— Сиди тихо, — он шагнул из-за колонны, навстречу Ищейкам, с клинком, поднятым не для удара. — Я тот, кого вы ищете! Падший. Изгнанник. Сдаюсь.

Ищейки остановились. Один вскинул руку, и Азазеля толкнули на колени. Он не сопротивлялся. Только, уже падая, глянул на меня через плечо — и едва заметно кивнул. И в этом кивке было всё: «Не вставай», «Не высовывайся», «Ты ей ещё нужен».

Его поволокли прочь.

Я остался один.

Рана на боку пульсировала. В глазах темнело, и я не сразу понял, что это — уходящий свет Небес или моя собственная темнота. Я сполз по колонне вниз, на холодный камень, и попытался дотянуться до Майи через Печать. Убедиться, что с ней всё в порядке.

Связь была. Тонкая, как нить, но была. Я почувствовал её — где-то там, за стенами, всё ещё живая, всё ещё упрямая, всё ещё моя.

— Держись, — прошептал я, сам не зная, кому: ей или себе.

Темнота подступила ближе.

И тогда сквозь неё пришло тепло. Губы. Чьё-то дыхание, от которого боль вдруг стала вытекать из тела, как вода из разбитого сосуда. Я не видел лица. Не мог открыть глаза. Но где-то в самой глубине, где уже не было ни Небес, ни Михаила, ни пророчества, я знал, кто это.

Майя. Вернулась. Вернула душу. Обрела силу. Стала ангелом — и исцелила меня.

Я открыл глаза.

Передо мной была Вера.

Она была совсем близко. Так близко, что я видел, как дрожат её ресницы, и чувствовал на губах её дыхание — тёплое, знакомое до боли, как будто не было этих столетий, как будто я снова стоял на берегу, где когда-то впервые коснулся её.

Вера.

Волосы у неё были всё те же — тёмные, собранные в небрежный хвост. Только глаза изменились. Раньше в них было лето. Теперь — лёд, и подо льдом что-то живое, равнодушие, украшенное маской фальшивой любви.

В руке она держала мой осколок нимба. Видно достала его из моего кармана. Маленький, похожий на светящуюся слезу, и свет из него тёк мне в рану, стягивал края, вытаскивал боль, как занозу. От этого становилось легче и одновременно тошно — потому что я не просил. Не просил её. Не хотел, чтобы первым, кого я увижу, когда открою глаза, была она.

— Вера, — прохрипел я. Голос был чужой, как будто из-под камня.

Она отстранилась, но не испуганно. Медленно, с той самой скромностью, которая когда-то свела меня с ума. Провела пальцем по моей скуле, стирая кровь, и я почувствовал, как этот жест режет меня глубже любого клинка.

— Я могла и спасла тебя. А ты недоволен, — прошептала она, ища в моих глазах остатки былых чувств. — Всё так же лезешь туда, куда тебя не просят. Глупенький.

— Ты? Зачем ты… Забирай этот дурацкий нимб и уходи.

— Я спасла тебя, — она улыбнулась уголком рта. — Твой осколок Неба, позволяет мне это сделать. Я твоя любовь. Или ты забыл?

Я не забыл. Я не хотел вспоминать, что мой нимб и она связаны. Смотрел на неё и не мог совместить. Вот она — та, из-за которой я пал. Та, ради которой я отказался от всего, во что верил, и получил взамен чёрные крылья и метку «Предатель». Берёт и спасает меня. Зачем ей это нужно?

Я должен был выкинуть её из головы ещё до того, как на моём запястье вспыхнула Печать. Должен был. Но не смог. И это «не смог» теперь стояло между мной и Майей, как стена, которую я сам воздвиг.

— Мне не нужно спасение, — сказал я. — Особенно твоё. Нимб твой. Я так решил.

— Правда, ты так просто отдашь мне его? — она опустила взгляд на мою рану, на пропитанный кровью бок. — Ты истекал кровью. Ещё немного — и твоя Печать осталась бы только у твоей нефилим, а ты — здесь, на белом камне.

Я дёрнулся. Не от её слов. От того, как она произнесла «твоя нефилим» — будто Майя была вещью, приложением ко мне.

— Не смей так о ней говорить.

Вера тихо рассмеялась.

— А ты вижу вырос. Раньше ты готов был пасть ради меня. А теперь нашёл себе подружку с неприятностями.

Я хотел встать. Не получилось. Тело было лёгким от её исцеления, но голова кружилась, и где-то под рёбрами, там, где Печать тянула к Майе, вдруг стало холодно. Не от потери крови. От догадки.

Она здесь не случайно. Не случайно нашла меня в этой нише, куда даже Ищейки не заглянули. Не случайно знает про то, что связана с осколком моего нимба. Ей помогли.

— Откуда ты узнала, — не вопрос. — Что мне нужна помощь.

— Михаил сказал, — ответила Вера. — И про пророчество, и про твою девчонку, и про то, что я смогу тебе помешать, ведь твой прежний свет до сих пор связан со мной.

У меня внутри всё оборвалось.

— Михаил, значит, — выдохнул я. — Тогда, подавись этим светом.

Она не ответила. Только посмотрела на меня с насмешкой.

— Значит Михаил сказал тебе это сделать?! Помешать в случае чего, — продолжил я. — Ты пришла не спасать меня. Ты пришла, чтобы меня остановить. Увести. Отвлечь. Что он тебе пообещал? Говори!

Вера помолчала. Потом провела ладонью по моей щеке — медленно, почти нежно, — и в этом жесте было столько воспоминаний, что у меня на секунду перехватило дыхание.

— А что он мог пообещать? — спросила она. — Мне нужно было только одно. То, чего у меня когда-то не стало по твоей милости. Я хочу вернуться домой и остаться бессмертной.

Она снова приблизилась. Я видел, как в её глазах мелькнуло то самое запретное чувство, из прошлого, и не мог отвести взгляд, и ненавидел себя за это.

— Даэмон, — прошептала она, и её губы были совсем рядом, — я знаю, ты хочешь верить, что всё изменилось. Но не изменилось ничего. Ты по-прежнему ангел. И ты по-прежнему мой.

И поцеловала меня.

Это не было похоже на тот первый поцелуй. Тот был как прыжок с обрыва. Этот был как ошейник, который застёгивают мягко, чтобы не заметил.

Я должен был оттолкнуть её. Должен был. Но тело ещё не слушалось, а в голове всё смешалось: свет нимба, её запах, старая боль, которую я таскал за собой, как камень на шее. И сквозь всё это — тонкая, как паутина, нить Печати, по которой вдруг прошёл холод и злость.

Я открыл глаза поверх плеча Веры.

В проходе стояла Майя.

Она не плакала. Не кричала. Просто стояла и смотрела, и лицо у неё было такое, что хотелось провалиться сквозь землю. В руке она сжимала что-то, чего я не разглядел.

У неё получилось!

— Я оставила тебя всего. На. Пять. Минут, — прочеканила она.

Голос у неё был ровный. Слишком ровный. И от этого по моей спине пополз холод.

— Майя, — я оттолкнул Веру, и на этот раз получилось. — Это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю? — она склонила голову к плечу. — Что ты лежишь тут, весь из себя раненый, а тебя целует какая-то красотка с твоим нимбом. Ты мог сказать мне об этом раньше!

Вера медленно выпрямилась. Она не выглядела ни испуганной, ни виноватой. Наоборот — на её лице появилось что-то вроде злорадства, и оно было страшнее любого оружия.

— Ты, должно быть, та самая, — произнесла Вера. — Нефилим. А я всё гадала, стоит ли оно того.

Майя перевела взгляд на неё. Я почувствовал, как по Печати полоснуло — не болью, а чем-то горьким, жгучим, и понял: она ревнует.

— Стоит чего? — переспросила Майя.

— Пророчество. Печать. Ты и он, — Вера пожала плечами. — Он ведь тебе не рассказал, кто я.

— Вера… — начал я, но было поздно.

— Я — та, из-за кого он пал, — сказала Вера, глядя на Майю. — Он любил меня так, что пошёл против воли Небес. А ты, девочка, просто ошибка, которая привязала его к себе.

Я хотел встать, обнять Майю, но Вера была быстрее. Она не двигалась — просто говорила, и каждое слово ложилось между нами, как камень.

— Он хотел тебе рассказать, — продолжала Вера. — Я видела, как он мучился. Но не решился. И вот ты узнала об этом так. Забавно.

Я встал. Ноги держали, но пошатнулись, и я упёрся ладонью в стену, чтобы не упасть. Смотрел на Майю. Хотелось разбить вдребезги всё, что попадётся под руку.

— Это правда? — спросила она. — Ты пал из-за неё? Даэмон почему ты молчал?

Я открыл рот. Слова застряли. Потому что ложь сейчас была бы последним гвоздём, а правда — первым. И я не знал, что страшнее.

— Да, — сказал я. — Но всё изменилось. Она не то, чем была. И я не тот. Я люблю только тебя. Правда…

— Я поняла. Ты прощён. Пока, — сказала Майя.

По Печати до меня долетело то, чего я боялся больше всего. Глухое, усталое разочарование, от которого связь на секунду истончилась, как нить под ножом. И я понял: это не конец. Это хуже конца. Это — то, что остаётся, когда конец уже прошёл, а ты всё ещё жив.

Вера, приняв поражение, улыбнулась. Потом повернулась ко мне, и в её улыбке не было ни капли стыда. Только расчёт, только холод, только сталь, которую она прятала под этой маской столько веков, что забыла, где маска, а где лицо.

— Даэмон, — сказала она. — Послушай. Ваша связь ошибка! Если захочешь наведаться ко мне, я буду ждать тебя в раю. И…

— Вера, между нами всё кончено! — сорвался я. — Забирай нимб и уходи.

Она прожгла Майю взглядом и снова посмотрела на меня.

— Да? Ты в этом уверен?

— Абсолютно.

Вера отряхнула платье, так будто на Небесах могло быть грязно, и хмыкнула.

— Вы за это ответите. Оба.

И пошла прочь, не оглядываясь, унося с собой нимб и мою прошлую жизнь, которую я так не вовремя похоронил.

Мы остались вдвоём. Я — у стены, с затянувшейся раной и рваным сердцем. Майя — в проходе, с тем, что принесла из хранилища и с лицом полным недовольства.

— Где Азазель?

— Майя… — начал я.

Она не ответила. Только развернулась и пошла обратно к разрыву, в белый свет, и я не знал, что хуже — если бы она накричала на меня или если бы бросила. Даже если бы она ударила меня — я бы знал, что делать! Но она молчала, и это молчание было как приговор, вынесенный без суда.