Глава 20

Глава 20

Майя

Город пах бензином, пылью и липовым цветом. Люди текли мимо, как река, в которой я когда-то умела плавать, а теперь стояла на берегу и не знала, с какой стороны входить. Маршрутка проехала, обдав нас тёплым ветром, и водитель крикнул что-то в окно — то ли нам, то ли в никуда. Я вздрогнула, хотя ничего страшного не случилось.

Даэмон шёл рядом, на полшага позади, как будто боялся обогнать меня и занять чужое место. Под рёбрами у меня всё ещё сидел белый свет Небес, от которого хотелось толи зажмуриться, толи распахнуть глаза пошире, чтобы убедиться, что вокруг обычный земной день, а не тот бесконечный ад.

Мы молчали. И это молчание было не пустым, а натянутым, как верёвка. Казалось, мы только что увидели друг друга в самом худшем свете и теперь не знали, с какой стороны начать. Про Веру никто не говорил. Рана от обиды не затянулась — её заткнули, как дырку в стене тряпкой, и теперь мы оба делали вид, что не чувствуем сквозняка.

Я шла и смотрела под ноги. «Сначала мама. Остальное — потом». Повторяла про себя, как заклинание, как то латинское слово, с которого всё началось. Сначала мама.

А перед глазами всё равно всплывало хранилище.

Я помнила его урывками, как помнят в стрессе — не картинкой, а запахом, светом, холодом. Помнила, как проскользнула в боковой проём, пока Михаил орал на кого-то из свиты, и голос его дрожал от злости, он терял контроль и боялся потерять власть. Я шла вдоль стены, дыша через раз, и каждый мой шаг отдавался в висках.

А потом оно открылось.

Не золотые сундуки, не своды с драгоценностями. Хранилище было колодцем из света. Вертикальные силуэты из света тянулись вверх и вниз, в бесконечность, и каждый был чьей-то душой — живой, тёплой, лишённой лика и голоса.

Я не знала, как среди тысяч одинаковых фигур нашла свои две. Просто пошла. Просто протянула руку — и одна из них, та, что была мной, рванулась навстречу. Вошла в грудь, не спрашивая. И на секунду я перестала быть Майей, которая боялась, спешила, тащила на себе всё. Я стала целой. Сильной. Настоящей. Будто до этого ходила по миру с выключенным сердцем, а теперь его включили, и я не знала, как с этим жить.

Душа мамы не вошла. Она слилась со светом в моих ладонях — тёплый, дрожащий шар, как уснувший птенец. Я несла его, боясь дышать. Помню, как выходила — мимо ангелов, в суматохе, по какому-то звериному чутью. И страшно мне было не за себя. За свет в ладонях.

Я сжала кулак, будто этот шар всё ещё был там.

— Ты в порядке? — спросил Даэмон.

Голос у него был низкий, осторожный, как будто он боялся меня разбудить.

— Нормально, — сухо ответила я.

И снова тишина.

Потом я поймала себя на том, что опять думаю про неё. Про Веру. Она стояла у меня перед глазами, как наклеенная на изнанку век: тёмные волосы, губы, прижатые к его губам, и этот голос — «ты по-прежнему мой». Я слышала его не ушами. Всем телом. Через Печать, которая в тот момент, кажется, готова была лопнуть.

Я злилась на Даэмона. По-честному, по-женски, по-глупому. Не за то, что у него было прошлое. За то, что он не дал мне встретить эту правду на своих условиях. За то, что я узнала о ней, как узнают о пожаре — по дыму из чужого окна.

А потом злость отступала, и приходила холодная ясность. Поцелуй был подстроен. Вера пришла не случайно. Михаил сказал ей про нимб, что у неё есть власть над ним, и отправил искать Даэмона. Как скоро она нас сдаст вопрос времени. Она знала, куда смотреть, когда войду я. Всё было рассчитано, как сцена в спектакле.

Я не понимала одного, почему она сразу не позвала стражу? Она на что-то надеялась? И даже это не отменяло одного: я видела то, что видела.

Я не держу зла на Даэмона. Но и забыть пока не могу. Это останется между нами, пока не выдастся тихий час.

А поверх всего — простая, как дыхание, молитва. Без слов. Почти телесная: «Только бы с мамой всё было хорошо. Только бы с мамой всё было хорошо».

Больница выросла перед нами серой коробкой с облупленным крыльцом и стеклянными дверями, за которыми пахло хлоркой и лекарствами. Днём она была более оживлённой.

— Нам сюда, — воскликнула я.

Даэмон остановился у входа и посмотрел на регистратуру, на лифт, на старушку, которая катила капельницу по коридору. Вид у него был растерянный.

— И это, что правда помогает? — спросил он вполголоса.

— Обычно да. Если не лечиться по статье из интернета.

— Люди странные существа.

— Сам ты существо, — буркнула я.

Он хмыкнул. Морок держался крепко: ни крыльев, ни проявившегося света — просто высокий темноволосый мужчина в чёрном, из-за которого на нас обернулись две медсестры. Я вдруг поймала себя на том, что смотрю на него со стороны и понимаю: он мне не безразличен. Даже злой, даже после произошедшего. Может, именно поэтому и злой. Ведь он был зол не меньше моего.

— Пошли, — сказала я и взяла его за руку.

Мы поднялись на третий этаж без лифта — я боялась, что в кабине у Даэмона морок начнёт сбоить от электричества. В коридоре пахло капустным супом и старым линолеумом. Даэмон шёл за мной и молчал, но я спиной чувствовала, как он впитывает всё это: скрип дверей, гул ламп, чей-то кашель за стеной. Для него этот мир был чужим, а для меня — тем самым, куда я теперь возвращалась со светом в кулаке.

Палата мамы была крайней. Я остановилась перед дверью и вдруг не смогла нажать на ручку. Всё, что я несла через Небеса, через город, через эту дорогу, — всё сжалось в одну точку в груди.

— Майя, — Даэмон встал рядом, не касаясь. — Она ждёт.

Я не ответила. Открыла дверь.

В палате было полутемно от приспущенных жалюзи. Мама лежала на койке, так будто и не вставала, — маленькая, с прозрачной кожей, с рукой поверх одеяла. А на стуле у кровати сидел отец.

Он поднялся, когда мы вошли. Взгляд его прошёл по мне, задержался на Даэмоне. Он кашлянул — негромко, но так, что всё стало ясно: он понял, что я пришла не одна, и теперь решает, как к этому относиться. А потом улыбнулся. Сдержанно, по-мужски, одними уголками губ, но всё-таки улыбнулся.

— Здравствуй, дочка, — сказал он.

— Привет, пап.

Я подошла к маме. Вблизи было видно, как она похудела за это короткое время: ключицы выпирали, как у птицы. Я наклонилась, обняла её — крепко, до скрипа, до того самого предела, за которым начинается не объятие, а уже попытка удержать.

И отдала.

Свет из моих ладоней потёк в неё, как тёплая вода в сухую землю. Я не видела его, но чувствовала каждой клеткой: из меня уходило не тяжёлое, а чужое. То, что я несла не для себя. Мама вздрогнула под моими руками, выгнулась чуть-чуть, как человек, которого наконец укрыли, а не оставили на сквозняке. И вдруг — мне стало легче. Так легко, будто я сняла с плеч мешок, который тащила не одну неделю.

— Мам, — прошептала я ей в висок. — Я здесь.

Она открыла глаза.

Не сразу. Медленно, как будто отходила ото сна. Но когда открыла — они были ясные. Не мутные, не пустые, а живые.

— Майя, — выдохнула она. И улыбнулась.

У меня задрожали губы. Я закусила их, чтобы не разреветься.

— Ты как? — спросила я, хотя сама видела: как. Хорошо. Намного лучше, чем было.

— Как будто проснулась, — сказала мама тихо. — Долго я… спала?

— Со вчерашнего дня, — отозвался отец сзади, и в голосе у него было столько облегчения, что мне стало совестно. — Врач уже удивлялся, что ты… так долго.

Он подошёл, положил руку мне на плечо. Потом перевёл взгляд на Даэмона, который так и стоял у двери, не зная, куда деть руки.

— Ты опять с ним? — спросил отец, и я поняла, что сейчас начнётся.

— Даэмон, — сказала я. — Он меня привёз, как обещал.

Даэмон шагнул вперёд, коротко кивнул.

— Здравствуйте.

Отец ещё раз кашлянул — на этот раз громче, и напрягся перед важным разговором. Но мама спасла всех.

— Хороший мальчик, — сказала она, внимательно разглядывая Даэмона. — А вы… учитесь вместе?

— Нет, — ответил Даэмон, и я внутренне приготовилась к катастрофе. — Мы познакомились… при обстоятельствах.

— При каких?

Я открыла рот, но Даэмон меня опередил.

— У нас было свидание, — сказал он.

В палате стало тихо. Отец медленно перевёл взгляд с Даэмона на меня. Мама слабо рассмеялась.

— Свидание, значит, — повторил отец. — А почему я об этом впервые слышу?

— Пап, я…

— Ты так и не позвонила маме, — перебил он, и голос его вдруг стал жёстким. — Ты пропадаешь. Не звонишь. Приходишь только тогда, когда совсем прижмёт. Мы места себе не находим, Майя.

Я опустила глаза. Стыд поднялся горячей волной — не за ложь, а за правду. Я ведь действительно пропала. Сначала учёба, экзамен, стипендия, потом — Небеса, Печать, хранилище душ. Я всё время куда-то бежала, пока мама лежала здесь, а отец рванул с вахты, чтобы сидеть у койки.

— Прости, — сказала я тихо. — Я правда была занята.

— Чем? — не унимался отец.

— Свиданием, — снова вставил Даэмон, и в его голосе не было ни насмешки, ни вызова. Просто факт, которым он пытался меня прикрыть. — Это было моё упущение. Я слишком… увлёкся.

Отец хмыкнул. Но по его глазам я видела, что он оттаивает — не до конца, но уже не злится.

— Смотри у меня, — буркнул он Даэмону. — Раз увлёкся — так хоть иногда напоминай ей звонить нам.

— Обязательно, — серьёзно ответил Даэмон.

Мама снова рассмеялась, на этот раз громче. Я невольно улыбнулась сквозь подступившие слёзы. Со стороны это выглядело почти по-семейному: мама в кровати, отец, который делает вид, что строгий, и парень, который стоит с таким лицом, будто его только что приняли в строй.

— Он правда хороший, — сказала мама, глядя на Даэмона. — Мне нравится.

— Посмотрим, — отозвался отец, но уже без яда. Потом вздохнул и посмотрел на меня. — Я просто волнуюсь, Майя.

— Я рядом, пап, — сказала я. — Теперь всегда буду рядом.

Он кивнул, будто хотел поверить, но не решался до конца. Я понимала его. Я сама ещё вчера не знала, где окажусь сегодня.

В дверь заглянула медсестра, посмотрела на маму, на приборы — и удивлённо приподняла брови.

— Ничего себе, — пробормотала она. — Вы прямо на глазах оживаете. Врач будет доволен.

— Я и сама довольна, — улыбнулась мама.

Я переглянулась с Даэмоном. Он едва заметно кивнул. Никто из нас ничего не объяснял. Иногда правда не нуждается в переводе.

Мы посидели ещё немного. Мама расспрашивала про город, про то, тепло ли я одеваюсь, про учёбу. Отец вставлял ворчливые реплики. Даэмон отвечал на вопросы вежливо, но так, что я впервые видела его другим — не падшим, не ангелом, а просто человеком, который старается понравиться родителям девушки. И у него получалось.

А потом я поймала его взгляд. Он смотрел на маму, на отца, на то, как отец держит маму за руку, — и в лице у него было что-то, чего я раньше не замечала. Тоска. По простому. По тому, чего у него, наверное, не было даже до падения.

От этого у меня снова защипало в носу.

— Ну всё, — сказал отец, поднимаясь. — Идите, голубки. Матери надо отдыхать.

— Пап!

— Что «пап»? — он хмыкнул. — Я же вижу, как вы друг на друга смотрите. Идите уже. Раз свидания у вас.

Я почувствовала, как загораются уши. Мама улыбнулась и помахала нам рукой.

— Позвони, — сказала она мне.

— Позвоню, — пообещала я.

И мы вышли.

Дверь закрылась за нами мягко, почти беззвучно. В коридоре пахло тем же капустным супом и хлоркой, но теперь этот запах не раздражал. Он был обычным. Земным. Я стояла, прижав ладонь к груди, и не могла понять, почему так тяжело дышать, хотя маме стало легче.

Всё, что копилось всю дорогу, поднялось к горлу разом.

Мы дошли до лестницы молча. Спустились на первый этаж, прошли мимо регистратуры, мимо старушки с капельницей, мимо стеклянных дверей, за которыми шумел город. Даэмон шёл рядом, всё так же на полшага позади, и от этого молчаливого следования мне хотелось то ли развернуться и обнять его, то ли ударить.

На улице было тепло, по-летнему душно. Я отошла от крыльца, завернула за угол, где росли две старые липы, и там, в тени, наконец остановилась. Развернулась.

Даэмон замер.