Глава 2

Глава 2

Даэмон

Есть вещи, которые не стоит делать на пустой желудок. Признаваться в любви, спорить с архангелом и играть в карты демоном-информатором по имени Каин. Но желудок у меня был пуст уже лет тридцать, если честно, так что на четвёртую глупость меня всё равно бы хватило. Скорее всего.

Таверна «Гнилое крыло» стояла в самом сердце Рынка Теней, хотя слово «стояла» ей льстило. Она скорее кособочилась, цепляясь за край Пустоши, как пьяный за фонарь. Внутри пахло серой, старым воском и чужими надеждами. Под потолком, размывая светильники в жёлтые пятна, висел дым. За дальним столом две тени орали друг на друга так, что дрожали кружки.

Я сидел у стойки вразвалку и смотрел, как Каин разминает пальцы. Руки у него были как две лопаты, а лицо — будто его лепили из глины, но на середине скульптору надоело. Зато улыбка вышла на славу: широкая, золотая, вся из сплошных клыков.

— Ну что, падший, — прогудел он. — Зачем пришёл?

— Нужны маршруты Ищеек. Свежие. Мне сказали, ты держишь их в голове лучше, чем Цитадель в бумагах.

— Держу, — согласился Каин, поднимая на меня лукавые глаза. Смотреть в них было неприятно, и я смотрел на его подбородок. — А золота у тебя нет.

— Золота нет.

— У тебя вообще мало чего есть, падший. Кроме твоего нимба.

— Сколько?

— Много.

— У меня столько нет.

— Знаю, — он растянул улыбку до ушей. — Платить будешь по-старому. Разменом.

Я лениво покрутил в пальцах осколок. Маленький, тёплый, как уголёк из костра, который давно погас. Мой нимб. Вернее, то, что от него осталось. Последняя капля прежнего света. Я смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сжимается — старый, привычный комок горечи, который я носил в груди уже три века.

Выбор был. Просто плохой: уйти с пустыми руками и ждать, пока Ищейки сами найдут меня, или остаться и отдать то, что есть. На время само собой. Я выбрал второе, потому что первое мне не нравилось категорически.

— Хорошо. Плачу им, — сказал я и выложил осколок на стол.

По таверне пробежал шёпот. Даже тарелки на дальнем столе перестали стучать. Ещё бы: падший ставит на кон последний кусок неба — такого здесь ещё не видели. Я видел, как тени за соседними столиками повернули головы, как в их пустых глазницах мелькнуло что-то, похожее на голод. Они чувствовали свет. Они всегда его чувствовали.

Каин прищурился.

— А не боишься?

— Я, дружище, давно ничего не боюсь, — я откинулся на спинку стула, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Кроме скуки. А она, зараза, всегда выигрывает.

Демон хмыкнул и налил себе из кувшина, отпил и только потом заговорил. Демоны всегда так — сначала показывают, что никуда не спешат, а потом выкладывают самое интересное.

— Три недели назад Ищейки снялись с Предела. Все. До единого.

Я хмыкнул. За три века я привык к обратному: Ищейки были вечным фоном Предела.

— Снялись куда?

— На Землю.

Я не сразу сообразил, что услышал. Даже переспросил бы, если б не гордость.

— Ищейки не ходят по Земле. На Землю без приказа архангела никто не суётся. Она — собственность Небес, у них на всё бумага.

— Значит, приказ был, — спокойно возразил Каин. — Я тебе не про бумаги, падший. Я тебе про то, что вижу. Патрули в Пустоши свернули, посты на Рынке сняли, а по городам смертных они ходят регулярно. Ночью. По улицам, по дворам, по подъездам. Тихо так, аккуратно. Ищут.

— Кого?

— Пока — всех, — он допил и поставил кружку с таким стуком, что тени за дальним столом притихли. — А дальше начнут искать кого-то одного. Так всегда бывает, Даэмон. Сначала метут широко, потом сужают круг. И поверь мне на слово: сузят они его не на смертных.

У меня внутри стало холодно. Земля — это не Предел. Там нельзя уйти в разрыв. Там живые люди, там у людей ужин, уроки, ссоры.

— И никто мне не сказал, — произнёс я.

— А кто тебе скажет? — Каин оскалился. — Ты падший. Кому ты нужен? А теперь плати.

Он был прав, и это было самое неприятное за весь вечер.

— Твоя взяла, — сказал я спокойно, хотя голос внутри кричал совсем другое.

Каин не стал злорадствовать. Он сгрёб нимб со стола, поднёс к носу, принюхался, прикидывая цену.

— Свет-то какой, — протянул он. — Аж зубы ломит, — потом поднял на меня глаза. — А теперь может пора заняться делом? Ты на сколько я помню должен отработать свои часы, падший. Обязательная помощь смертным. Условие для возвращения на небо.

Я усмехнулся.

— Помогать смертным? Серьёзно? — я потянулся, хрустнул шеей. — Я уж думал, на Небесах забыли про эту бюрократию.

— На Небесах ничего не забывают, — Каин покачал головой. — Особенно твои рога. Ты, Даэмон, уже три века в Пределе. И всё это время — ни одного отработанного дня. Так и пройдёшь вечность падшим ангелом, который прикидывается, что ему всё равно.

Он рассмеялся — раскатисто, на всю таверну. Кто-то из теней подхватил. Я не обиделся. На демонов вообще обижаться бессмысленно: они смеются, даже когда им самим страшно. Особенно когда страшно.

— Выкручусь как-нибудь, — сказал я и поднялся. — Не впервой.

— Конечно, выкрутишься, — Каин всё ещё скалился. — Ты же у нас ловкий. Только вот нимб-то мой теперь.

Я молча протянул руку.

— Отдай.

— А с чего бы?

— С того, что свет мне нужен. Без него, я снова не стану ангелом.

Демон хохотнул. Я было дёрнулся за нимбом, но внезапно почувствовал, как по руке пробежала дрожь. Как будто в груди, за старыми шрамами, на секунду вспыхнула спичка.

И вот тут-то меня и дёрнуло.

Это был не звук. Не боль. Скорее рывок изнутри — такой, будто кто-то взял невидимую нить, привязанную к моим рёбрам, и дёрнул со всей силы. Перед глазами поплыло. В ушах зазвенел тонкий, далёкий колокол.

Призыв. Сделка. Цена — душа.

Я замер. Каин смотрел на меня, наклонив голову.

— Что, падший? Дурно стало?

— Помолчи, — бросил я, и голос мой прозвучал хрипло.

Призыв был самый обычный. Смертные вечно кого-нибудь зовут: по глупости, от отчаяния. Такие сделки — пыль, дым и никакой выгоды. Но в этом зове было что-то ещё. Под слоем человеческой паники, под дрожащим, сбитым ритуалом, я почувствовал поток.

Слабый. Едва уловимый. Но знакомый до оскомины.

Ангельская сила.

Я усмехнулся — на этот раз по-настоящему. В груди что-то зашевелилось, как будто старый зверь, который спал три века, вдруг открыл один глаз.

— Интересно, — произнёс я вслух.

— Чего тебе интересно? — Каин подался вперёд.

Я не ответил. Я уже прикидывал.

Обычная смертная зовёт падшего на перекрёстке — скучно. Но если в её зове чувствуется ангельский след, это уже пахнет не скукой, а хорошей историей. А хорошая история в Пределе стоит дороже нимба.

И потом — эти проклятые часы. Обязательная помощь смертным. Если всё сделать с умом, можно одним выстрелом убить двух зайцев. Нет, трёх.

Я повернулся к Каину.

— Знаешь, что я сейчас сделаю?

— Уйдёшь, — хмыкнул демон.

— Почти, — я поправил манжеты. — Я явлюсь смертной, выслушаю её глупую просьбу и добавлю к сделке одну маленькую строчку. Пусть скажет Арбитру на Небесах, что я, так и быть, работал на земле. Помогал ей. Отработал свои часы. Глядишь, и снимут с меня этот вечный должок.

Каин уставился на меня, а потом заржал так, что с потолка посыпалась пыль.

— Ты? Помогал смертной? — он вытер слезу. — Да скорее Пустошь зацветёт!

— Вот и посмотрим, — я усмехнулся. — Скучно не будет. А это, дружище, уже немало.

Я развернулся и пошёл к выходу, не оглядываясь. Спиной чувствовал, как Каин качает головой и бормочет что-то про сумасшедших падших. Ну и пусть.

На пороге я остановился, прислушался к себе.

Призыв дрожал, как натянутая струна. Смертная звала. И в её зове, под страхом и отчаянием, билась та самая нить — тонкая, светлая, ангельская.

Что ж, тем интереснее.

Я шагнул в разрыв и улыбнулся в темноту.

— Ну, девочка, — сказал я пустоте между мирами. — Посмотрим, что ты там наколдовала.

Переход был быстрым, как удар сердца. Предел выплюнул меня на землю, и я впервые за долгое время вдохнул настоящий воздух — влажный, ночной, пахнущий мокрым асфальтом и сиренью. После пепла Пустоши этот запах бил в ноздри, вынуждая зажмуриться. Я стоял и вдыхал, и внутри что-то сжималось — как будто я забыл, каково это — дышать. Как будто я забыл, каково это — чувствовать что-то, кроме пепла и серы.

Я стоял на перекрёстке.

Обычный такой, человеческий: два пустых шоссе, фонарь, мигающий жёлтым, и лужа, в которой дрожал свет. Никого. Только ветер таскал по асфальту старый фантик, как кот — дохлую мышь. И в центре всего этого — она.

Майя. Я ещё не знал её имени, но уже чувствовал: вот она, на коленях, прямо в луже, с растрёпанными волосами и мелом в кулаке. Круг вокруг неё вышел кривоватый, будто его рисовал пьяный циркуль. На асфальте —латинское слово, нацарапанное так, что я невольно поморщился.

— MEMORIAM, — пробормотал я, разглядывая. — Милая, ты вообще понимаешь, что нацарапала?

Она вздрогнула и вскинула голову.

Я успел разглядеть её прежде, чем она разглядела меня. Серые глаза, бледное лицо, розовый браслет на запястье и упрямо сжатые губы. Красивая, кстати. Даже в луже, даже растрёпанная, даже с этим отчаянным блеском в глазах, который я видел у смертных в последнюю секунду перед сделкой. Но что-то в ней было не так. Не то, что она красивая. А то, что вокруг неё, как слабый пар над водой, поднимался свет.

Ангельский след.

Он был тонким, едва заметным, но его нельзя было спутать ни с чем. От неё пахло небом. Так пахнут дети, которых благословили при рождении. Или те, в чьей крови спит чужая, древняя сила.

— Кто вы? — выдохнула она, не опуская мела.

— Уже «вы»? — я усмехнулся и сделал шаг ближе. — Лестно. Обычно смертные кричат «кто ты» и бегут.

Она не побежала. Смотрела на меня во все глаза, и в них не было ни ужаса, ни восторга. Только лихорадочная, жадная надежда, от которой у меня на миг заныло где-то под рёбрами. Давно я такого не видел.

— Ты… — она запнулась. — Ты настоящий?

— Более чем, — я развёл руками, как фокусник после неудачного трюка. — Явился, как просила. Правда, круг у тебя кривой, слова непонятные, а вместо печати — клякса. Но для первого раза сойдёт.

Она медленно поднялась. Джинсы промокли на коленях, но она, кажется, этого даже не заметила.

— Значит, ритуал сработал, — произнесла она недоверчиво.

— Сработал? — я приподнял бровь. — Девочка, ты позвала не какого-то мелкого беса. Ты позвала меня. И да, он сработал. Но знаешь, что обычно делают, когда является тот, кого не ждали?

— Что?

— Предлагают чаю, — пошутил я.

Она моргнула. Потом, к моему удивлению, рассмеялась — коротко, нервно, как смеются люди, у которых внутри всё звенит.

— Даже не верится, — она вытерла мокрую ладонь о джинсы. — У меня как раз есть куча проблем и очень плохой день.

— Это я люблю, — сказал я. — Плохие дни и чужие проблемы. Из них получаются лучшие сделки.

Я обошёл её по кругу, не приближаясь. Свет фонаря мигнул и на секунду погас, будто испугался. Такое со мной бывало: техника рядом начинала сходить с ума, как при грозе.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Майя.

— Красиво, — я остановился напротив. — А меня зовут Даэмон. И прежде чем ты начнёшь просить, послушай внимательно: я не добрый волшебник, не фея и уж точно не тот, кто раздаёт желания бесплатно.

— А кто ты?

— Тот, кому сейчас до смерти скучно, — честно сказал я.

Она смотрела на меня, и я видел, как в её голове крутятся шестерёнки. Обычные смертные после таких слов либо крестятся, либо падают в обморок. Эта же прищурилась и спросила:

— И что ты хочешь взамен?

Вот. Вот оно. За этот вопрос я, пожалуй, мог бы её даже зауважать. Она не просила. Она торговалась. Три века я не видел такого.

— Ничего особенного, — я улыбнулся. — Ты получишь мою помощь. А взамен, когда всё закончится, ты скажешь Арбитру на Небесах, что я работал на земле. Помогал тебе. Отрабатывал свои исправительные часы. Договорились?

Она нахмурилась.

— Арбитру? На Небесах?

— Не забивай голову, — отмахнулся я. — Это формальность. Бюрократия. Тебе понравится, обещаю.

Майя помолчала. Потом подняла руку и выставила перед собой, как стражник.

— Стоп. Я не понимаю половины. Ты кто вообще — ангел? Демон? Галлюцинация?

— Падший ангел, — ответил я с лёгким поклоном. — Бывший хранитель, нынешний падший. Разжалован и наказан за упрямство. Но для тебя — просто Даэмон.

Она опустила руку. В её глазах мелькнуло что-то, чего я не ожидал: не страх, не отвращение. Любопытство.

— И ты правда можешь помочь? — спросила она тихо.

— Могу, — я шагнул ближе. — Если ты согласишься на мои условия.

— А если я передумаю? — она подняла бровь, и в её голосе было что-то, что напомнило мне меня самого. Упрямство. Гордость. Что-то, что я давно в себе похоронил.

— Тогда я исчезну, и ты останешься со своим кривым кругом и промокшими джинсами, — я пожал плечами. — Но что-то подсказывает мне, что ты не передумаешь.

Я протянул ей руку. Обычный жест. Простой. Но в тот момент, когда её пальцы, холодные и мокрые, коснулись моей ладони, по мне прошла дрожь. Слабая, но отчётливая. Словно где-то глубоко, под слоем пепла, на миг зажёгся старый свет.

Я не подал виду.

— Ну что, Майя, — произнёс я, глядя ей в глаза. — Рассказывай, что у тебя стряслось.

Она открыла рот, чтобы ответить.

И тут фонарь над нами вспыхнул и погас навсегда.