Глава 22

Глава 22

Даэмон

В девяносто девятой пахло пылью и старым деревом, и за всё это время я успел привыкнуть к этому запаху, как к Майиному ворчанию. Она сидела на кровати, поджав ноги, и раскладывала на коленях наброски с планом. Внизу шумели водой, где-то далеко взвыла сирена — город жил своей жизнью и, кажется, никуда не торопился.

Через Печать до меня долетали отголоски её состояния: сосредоточенность, пополам с азартом. Она не боялась. Или хорошо прятала страх — тоже своего рода талант.

Я сел напротив, на коробку, и заговорил первым.

— Амулет Азазеля поведёт нас на второй импульс, к нему самому, — начал я. — Главный разрыв отметаем: после вчерашнего там через каждый шаг Ищейки. Есть старый служебный лаз, которым я пользовался ещё до падения. Ведёт к садам, в обход постов у врат.

Майя подняла глаза.

— Лаз всё ещё работает?

— Должен. Если не замуровали, — я помолчал. — Дальше так: я накладываю морок на двоих. Ты больше не считываешься как чужак — со вчерашнего дня у тебя появился свет, так что сойдёшь за слабого, недавно поднятого Хранителя. Я — твой пленный. Предатель, которого ты ведёшь на суд.

Она хмыкнула.

— То есть я тебя конвоирую.

— Именно. И от того, как ты рявкнешь, зависит, купятся они или нет.

— Звонко, по-служебному, «не задерживаемся, разойдитесь», — продекламировала она. — Справлюсь.

Она протянула руку и коротко сжала мою ладонь. Пальцы у неё были тёплые, и через Печать вместо страха пришло что-то простое и живое — как будто мы не в Небо собрались, а на ночной сеанс в кино.

— Если нас раскроют, — продолжил я, не отпуская её ладонь, — ты бьёшь светом. Не на поражение, а в центр, чтобы ослепить. Это отвлекающий залп. Я захожу с фланга, пока они моргают.

— А если залп не сработает?

— Тогда я всё равно зайду с фланга. Просто быстрее.

Она улыбнулась — криво, не весело, но всё же бесстрашно.

— План не ах, — сказала она.

— Другого нет.

— И поэтому он и сработает. Они просто не ожидают от нас такого.

Я поднялся и достал ангельский клинок. Он был легче облака и не тянул руку, в отличие от тех грубых клинков, что таскают Ищейки. Майя закинула рюкзак, поправила волосы, и на секунду передо мной снова стояла та девчонка, что выходила на экзамен без шпаргалки: собранная, злая, готовая сдавать.

— Идём, — позвал я.

Переход через лаз был не похож на вчерашний разрыв. Там, в главном проходе, Небеса словно душили меня своим светом. Здесь, в узкой щели между мирами, всё было тише. Вокруг нас расступались облака, а сияние сворачивалось в причудливые узоры. И это было хуже. Потому что теперь Небеса были на нашей стороне. Они звали меня. Они звали её.

Крылья за спиной отозвались раньше, чем я успел это осознать. По перьям пробежал холод, потом тепло, и я почувствовал, как яркий свет, начинавшийся у основания, ползёт к краям. Медленно, но неотвратимо, как рассвет.

— Ты светишься, — прошептала Майя.

— Знаю.

— Это плохо?

— Не знаю, — честно сказал я. — Раньше со мной такого не было. По свету у нас специалистом всегда был Михаил.

Она снова хмыкнула.

Мы вышли из лаза в узкий проход, и я сразу понял: всё хуже, чем я думал. Стража стояла повсюду. Теперь это были не только Ищейки. Вооружённые ангелы в лёгких доспехах перекрывали каждый переход, проверяли каждого, кто проходил, и у всех на поясах висели клинки, которыми не размахивают для красоты.

Они искали нас.

— Падший и нефилим, — донеслось от ближнего поста. — Всех проверять. Михаил приказал не выпускать из сада никого без досмотра.

Я натянул морок плотнее. Майя выпрямила спину, вскинула подбородок и пошла вперёд. Я — на полшага позади, опустив голову, как и положено пленному.

— Стоять, — остановил нас ангел у поста. — Кто такие?

— Хранитель третьего круга, — отчеканила Майя. Голос у неё сорвался на первом слове, но она тут же выровняла его. — Веду падшего на суд. Приказ сверху.

Ангел сощурился. Перевёл взгляд с неё на меня.

— Ещё один предатель?

Майя наигранно вздохнула и развела руками.

— Конечно! Или, по-вашему, у нефилима и бежавшего с ней ангела было много шансов справиться самим? — она рассмеялась. — Не смешите. Им помогали.

— Тогда почему без сопровождения?

— Потому что все, кто был с сопровождением, сейчас ищут беглецов, а не помогают с пленными, — ответила она, и в голосе у неё звякнул тот самый металл, который я слышал у неё только в самых тяжёлых ситуациях. — Или вы хотите, чтобы я не довела его до зала и опоздала?

Ангел помедлил. Потом кивнул.

— Проходите. Только не задерживайтесь у сада.

Мы прошли. Я молчал, пока мы не свернули за угол, и только тогда выдохнул.

— Она врёт лучше, чем я за три тысячи лет, — прошептал я.

— Я всё слышала, — отозвалась Майя, не оборачиваясь.

— Я и не сомневался.

Амулет в моей ладони пульсировал, тёплый, как уголёк. Он тянул нас в сторону сада — туда, где, судя по обрывкам разговоров, уже шёл суд.

— Суд сегодня, — донеслось слева.

— У самых врат в рай.

— Михаил приказал не откладывать.

Я переглянулся с Майей.

— Значит, успеваем, — сказала она.

— Или влезаем в самое пекло.

— Это одно и то же.

Небесный сад открылся нам внезапно, как открывается занавес. Вокруг была ночь Небес — но здесь, у самых врат, царил мягкий свет, лившийся из ниоткуда и отовсюду сразу. Под ногами стелились облака, белые и плотные, как свежевыпавший снег. Цветы с прозрачными лепестками покачивались вдоль дорожек, и от них не пахло ничем — только тянуло той самой чистотой, от которой у меня до сих пор сводило зубы.

Фонтаны в саду текли бесшумно. Вода поднималась и опадала, как дыхание, а не журчала. Тишина здесь была не пустой — она была зрителем. Она слушала.

В глубине, за всей этой белизной, стояли Золотые врата рая. Они светились изнутри, как раскалённый металл, в который вдохнули душу. У самых врат собрался суд.

Мы прижались за дальней колоннадой, в тени, которую здесь почти нечем было создать. Майя дышала часто, ища глазами Леру и Азазеля. Я держал амулет в кулаке — он уже не пульсировал, он вибрировал, как живой, и тянул вперёд, к центру площадки.

Там стояли они.

Михаил — на возвышении, в белых одеждах, с крыльями, разложенными за спиной, как знамя. Рядом с ним, чуть позади, но слишком близко, — Вера. Она то ли вышла из рая, то ли специально встала так, чтобы все видели: она у самых дверей, у самой границы, у самого права решать, возле самого архангела. У меня внутри всё похолодело, когда я её увидел. Не от старого чувства. От того, как спокойно она стояла рядом с тем, кто меня уничтожил.

Дальше — Рафаил с Ищейками. Он стоял у края, и по лицу его ничего нельзя было прочитать, но я знал это лицо слишком давно. Он не смотрел на подсудимых. А отводил взгляд в сторону, и это было хуже любого гнева.

Арбитры выстроились у больших белых колонн, и среди них я узнал Гавриила — его глаза излучали неземной свет, словно он видел больше всех зрячих. Он стоял неподвижно, как часть колоннады, и только перья на его прозрачных крыльях едва заметно шевелились, будто он читал ими воздух.

А в центре, у невысокого каменного круга, стояли Лера и Азазель. На запястьях у обоих горели тонкие наручни из золотого света — красивые, как украшения, и, я знал, такие же прочные, как приговор.

Лера стояла прямо, подняв голову. Азазель — чуть сгорбившись, словно прикидывая, что к чему. Он берег силы, и был готов принять наказание. Но глаза у него были живые. Он верил и ждал, что мы за ними вернёмся.

И мы вернулись.

Майя посмотрела на Веру, на врата, на всю эту белоснежную процессию, и тихо сказала:

— Суд в такую поздноту и у самых дверей. Чтобы ей потом далеко домой не идти?

Я хмыкнул сквозь зубы. Смешок вышел сухой.

— Ты неисправима. Но шутка засчитана.

— Я реалистка.

Я снова глянул на Веру. И холод внутри стал глубже. Она стояла рядом с Михаилом, и не как пленница, не как свидетельница — как та, кто имеет право там находиться. Всё было хуже, чем я думал.

А потом заговорил Михаил.

— Слушается дело, — его голос разнёсся по саду, не повышаясь, но заполняя всё. — О предательнице из числа Хранителей и падшем, пособнике беглецов, посмевших осквернить Небеса ересью с пророчеством.

Он сделал паузу, обвёл собравшихся взглядом. Я видел, как он старается говорить с особым театральным спокойствием. Это злило меня больше всего.

— Выслушаем свидетелей, — продолжил он. — Первый — правитель Цитадели, князь Велиал.

Сбоку от площадки воздух дрогнул. Но это был не разрыв — не рваная дыра между мирами, через которую мы, падшие, привыкли пробиваться. Это был чистый, ровный небесный портал, открытый, как дверь. И из него вышел Велиал.

Я сжал челюсти. Портал — не разрыв. Михаил сам открыл ему путь. Значит, сделка между ними уже состоялась. Или же скоро состоится. Демон не терял время зря. Хитёр.

Велиал ступил на белый камень сада, и его тяжёлый, тёмный силуэт резанул по всей этой белизне, как клякса. Он поклонился неглубоко, больше кивнул, и заговорил. Голос его был вкрадчивым, но в нём дрожала плохо скрытая жадность. Он желал получить своё.

— Я пришёл, как и договаривались, — начал он, бросив короткий взгляд на Михаила, — чтобы свидетельствовать против изменника, посмевшего нарушить порядок в моей Цитадели.

Он повернулся к Азазелю, и глаза его забегали. Я видел это даже отсюда: он не смотрел на того, кого обвинял, — он следил за лицами арбитров, как торгаш следит за весами.

— Этот падший, — Велиал указал на Азазеля, — нанёс ущерб Цитадели. Взломал темницу. Освободил беглецов — того самого Даэмона и смертную девчонку, из-за которой всё и началось. Я благородно поймал их и хотел сдать Небесам во имя порядка, чтобы остановить это безумное пророчество. Но Азазель всё испортил.

Я шепнул Майе, не поворачивая головы:

— Смотри, как он прячет собственный план за словами о благородстве.

— Вижу, — отозвалась она. — Глаза бегают, как у студента на пересдаче.

Велиал закончил и развёл руками, с лицом полным растерянности. Михаил кивнул, изображая благодарность.

— Благодарю, князь. Для вашей же безопасности прошу пройти к вооружённым ангелам.

Велиал прошёл. И встал рядом с теми самыми ангелами, что перекрывали проходы. Я видел, как они сомкнулись за его спиной — не как охрана. Как конвой.

— Это не безопасность, — прошептал я. — Это способ не дать ему сбежать, когда он поймёт, что никакой сделки не будет.

Майя сжала мою руку.

— Нам-то что с того? Он это заслужил.

— Нам с того, что Михаил кинул даже своего союзника. Значит, его слова— пыль. Он не уверен в себе. И это можно использовать против него же самого.

Михаил снова заговорил, и голос его теперь был мягче, почти отеческий. Представ воплощением правосудия, он взмахнул золотым мечом.

— Выслушаем вторую свидетельницу. Смертную, которая видела деяния подсудимой среди людей.

Из-за колонны вышла Таисия.

Она шла собранно, спина прямая, подбородок поднят, и только руки выдавали её — пальцы дрожали. Она была до жути напуганной, но при этом выглядела, как всегда идеально.

И я уже знал, чем всё это закончиться.

Сейчас начнётся истерика смертной.

— Расскажите, — предложил Михаил, — что вы видели. Его меч засиял.

Таисия сглотнула. Её подбородок дрожал. Она явно строила из себя жертву, намного больше той, коей являлась. Она обвела взглядом арбитров, и я заметил, как она нарочно не смотрит на Леру.

— Всё началось с хаоса, — заговорила она, и голос у неё был звонкий, но пустой, как фарфор. — В общежитии стали происходить странные вещи. Меня обвинили в краже. Ложно. Мой отец, директор университета, едва не сошёл с ума от всего, что на него обрушилось. А я не понимала, кто за этим стоит.

Она выдержала паузу, и я уже знал, что будет дальше.

— Теперь я знаю. Это всё была она, — Таисия указала на Леру. — Она всё это время была рядом с Майей, втиралась в доверие, а сама… я не знаю, что она делала, но всё, что ломалось в моей жизни, ломалось, когда она появлялась рядом.

Лера не пошевелилась. Только подняла на Таисию взгляд, и в нём не было ни мольбы, ни ненависти. Усталость. Принятие. И немного света, в котором читалось, что слова той не имеют веса.

— Майя, — прошептал я, не глядя на неё, — не дёргайся.

— Я и не дёргаюсь, — отозвалась она, но я чувствовал, как в ней всё закипает.

Таисия закончила и опустила глаза. Михаил кивнул с таким видом, будто выслушал самую правдивую речь за тысячу лет. Он такие любил. Бедные напуганные смертные и плохие ангелы.

— Свидетельница может отойти, — сказал он. — Ей обещано, что память будет стёрта, а причинённые неудобства — исправлены.

— Стирание — не милость, — процедил я. — Это удобный способ похоронить свидетеля.

— А я думала, ты исправилась, — вдруг сказала Майя. Негромко, но так, что я услышал, как скрипят её зубы. — Я правда думала, что ты больше, чем папина дочка, которая трясётся за свою шкуру.

Таисия, конечно, её не услышала. Она уже шла туда, куда ей указали, — к вооружённым ангелам, к Велиалу, в тот же загон для тех, кто думал, что на этом суде что-то значит.

— Такие не меняются, — сказал я Майе. — Как и твой Алекс. Змеёй останется.

Она напряглась. Я почувствовал это — короткий, острый укол через Печать. Про Алекса было лишнее. Я и сам понял это сразу, как только сказал.

— Прости, — добавил я тише. — Зря.

— Забудь, — отрезала она, не глядя. — Он в прошлом.

И мы оба снова уставились на площадку.

Михаил поднял руку, и в саду стало совсем тихо. Даже глухие фонтаны, кажется, перестали течь.

— Суд услышал достаточно, — произнёс он. — Предательница из числа Хранителей, отступившая от долга, и падший, пособник осквернителей Небес, будут наказаны.

Он посмотрел на Леру, и в его лице не было ничего, кроме холодного удовлетворения.

— Хранителя Леру — распылить дух. Обратить в свет без памяти.

Потом перевёл взгляд на Азазеля.

— Падшего Азазеля — бросить в ад. На самую тяжкую работу. Лишив крыльев.

По саду пронёсся шорох — не ропот, а именно движение, как ветер по перьям. Кто-то из арбитров едва заметно качнулся. Гавриил не шевельнулся, но я видел: его голова чуть повернулась, как будто он слушал не слова Михаила, а то, что за ними.

Рафаил стоял у Ищеек и не поднимал глаз. И это было важнее любого возражения: он сомневался. А если сомневается Рафаил, значит, у нас есть щель.

— Довольно… — начал было Михаил, но не закончил.

Потому что Майя посмотрела на меня — и я почувствовал это раньше, чем она что-либо сделала. Через Печать, без слов, как удар сердца, который пропускает один такт.

Пора.

Она шагнула из-за колонны и выбросила вперёд руку.

Свет ударил в центр площадки — не боевой, не жгучий, а слепящий, как вспышка над стадионом. Ангелы вскрикнули, кто-то прикрыл глаза, кто-то схватился за клинок, не видя, куда бить. На один вдох весь сад превратился в белое пятно.

И в этот вдох я рванул с фланга.

Двое Ищеек не успели даже обернуться. Первому я въехал плечом в грудь, сбил с ног и тут же, не останавливаясь, ударил второго локтем в висок. Оба рухнули, как подкошенные. Я прошёл сквозь строй, разрывая проход к центру, к Лере и Азазелю.

— Держать их! — взревел Михаил.

И в голосе его, поверх всей этой многовековой власти, зазвучало то, чего он не мог скрыть.

Паника.

— Сними наручни! — крикнула Майя, и голос её пробил белую пелену, как луч.

Лера подняла руки. Азазель — тоже. Я уже был рядом, но между мной и подсудимыми встала стена света — не моя, не Майина, а чужая, плотная, как доспех.

Это вмешалась Вера.

Она стояла у врат, и в руках у неё разгорался мой нимб — уже целый, полностью принадлежащий ей в знак нашего расставания — свет которого я помнил всю свою жизнь. Лицо её было спокойным, почти печальным. Она делала свою грязную работу с видом святой и от этого мне становилось ещё более тошно.

— Ты всегда выбирал не ту сторону, — крикнула она, глядя на меня. Её волосы развевались.

Она медленно пошла к нам, широким шагом.

Майя не сбавила шага.

— А ты всегда выбирала ту, где теплее. И где кто-то покруче. Михаил, к примеру, — бросила она на ходу.

Правда бьёт сильнее ножа. Вера, закричав ударила. Свет от нимба пошёл волной — не слепящей, а режущей, как лезвие, выгнутое из воздуха. Майя не отступила. Она выбросила руку, приняла удар на свой собственный свет, и я увидел, как два луча схлестнулись, завибрировали, как две струны, натянутые до предела.

— Даэмон, спасай их. Я справлюсь, — процедила Майя сквозь зубы.

И выплеснула световой удар вперёд.

Веру отбросило к колонне, как тряпичную куклу. Нимб в её руке мигнул и погас. Она ударилась спиной о белый камень, сползла, но не упала — удержалась, вцепившись пальцами в колонну.

А я уже был у Леры.