Глава 23

Глава 23

Майя

Вера попыталась встать. Нимб горел в её руке. Она вцепилась в него и не желала отпускать. Словно держала душу самого Даэмона.

Я смотрела, как она опирается ладонью о белый камень, как дрожат её пальцы, и внутри у меня всё пело от мрачного, честного удовольствия. Ведьма. Красивая, сияющая, идеально подобранная ведьма, которая ещё вчера целовала моего Даэмона, а сегодня стояла рядом с тем, кто сломал ему жизнь и строила ему глазки.

— Поздравляю, у вас с Михаилом отличный тандем, — сказала я, переводя дух.

Вера выпрямилась, и её лицо наконец перестало быть красивым. На нём проступило что-то острое, злое. Теперь она не казалась такой уж святой.

— Ты ничего не понимаешь, — процедила она.

— Понимаю больше, чем ты думаешь.

Она ударила первой.

Свет от нимба пошёл волной — не слепящей, а режущей, как лезвие, выгнутое из воздуха. Я выбросила руку навстречу. Два луча схлестнулись и завибрировали, точно натянутые струны, и по пальцам у меня пробежал жар.

— Даэмон, снимай наручни! Скорее! — крикнула я, не оборачиваясь.

Он был уже у Леры. Краем глаза я видела, как его клинок вспорол воздух над её запястьями, как золотые наручни мигнули и осыпались искрами. Лера пошатнулась, но устояла. Азазель протянул руки, и через секунду его путы тоже погасли.

Вера надавила сильнее. Свет от нимба дрожал у моего локтя, пригибал руку к телу, и я почувствовала, как подошвы скользят по белому камню. Силы у неё было больше. Она копила её веками сидя в раю, она забрала её у Даэмона, а я держала свой свет второй день.

— Ты просто наивная девчонка, — проговорила она, надвигаясь. — Смертная, которая случайно зацепилась за пророчество. А я первая живая душа на небесах. Не тебе учить меня честной игре.

— А ты, значит, пара Михаила? Что тебе мешает отпустить Даэмона? Отдай мне нимб.

— Никогда. Он мой. Он пал ради меня.

Я упёрлась ногами и перестала отступать. Потом сделала то, что всегда делала на экзаменах, когда не знала ответа: улыбнулась. Широко, нагло, до самых ушей.

— Знаешь, что? Даэмон мне вообще ничего не должен. Ни прошлого, ни этой твоей великой жертвы. И я рядом с ним несмотря ни на что. А ты — там, у врат, с Михаилом, и всё ещё смотришь на меня так, будто я забрала твоё место в раю. Может, ты просто злишься, что Даэмон по тебе не шибко то убивается?

Вера закричала и вложила в удар всё.

Я приняла его на грудь. Свет обжёг, рванул меня назад, и колени всё-таки ударились о камень. Из ладони вышибло тепло, нимб Веры полыхнул мне в лицо, как прожектор.

А потом слева мелькнула тень.

Даэмон.

Он закрыл меня собой, развернулся всем телом и принял удар, который шёл мне в спину. Откуда-то справа ударил тот самый вооружённый ангел, которого я потеряла из виду, — и лезвие вошло Даэмону в крыло.

Звук вышел такой, что у меня всё внутри оборвалось. Глухой, влажный хруст. Кровь брызнула на белый камень, по перьям, уже почти белым, расползлось алое пятно. Даэмон качнулся, но не упал.

— Поймите, — прохрипел он, и в этом слове было столько привычного, что у меня защипало в глазах. — Мы же хотим, как лучше.

Я поднялась. Сама не заметила, как.

Свет за спиной расправился сам. Два крыла, настоящие, тяжёлые, горячие, как распахнутая печь. Они подняли меня с колен, и я закричала — не от боли, а от силы, которая рвалась наружу и требовала выхода.

И ударила.

Стеной.

Веру снесло к колонне, как щепку. Ангела, ранившего Даэмона, отшвырнуло в строй, и он покатился по белому камню, звеня доспехом. Ищейки попадали. Клинки брызнули из рук. Даже Михаил на возвышении отшатнулся и прикрыл лицо ладонью.

— Девчонка, значит, — зло выдохнула я.

Даэмон стоял рядом, зажимая рану, и смотрел на меня так, будто я только что сдала экзамен, к которому не готовилась.

— Ты светишься, — улыбнувшись через боль, сказал он.

— Ты уже говорил.

— Нет. Ты вся светишься. По-настоящему.

Я глянула через плечо. Уже большие крылья дрожали, зыбкие, как мираж над асфальтом, но они были. Мои собственные. Из света, который больше не спрашивал разрешения.

— Потом полюбуемся, — отозвалась я. — Сначала закончим.

Лера уже стояла рядом, растирая запястья. Азазель расправил плечи, и от его сгорбленности не осталось следа. Он был полон решимости и готов к бою.

— Нас четверо, — заметила Лера. — Против сотни.

— Уже нет, — ответил Даэмон.

И кивнул туда, где у края площадки стоял Рафаил.

Он вышел вперёд, медленно, как во сне. Клинок был поднят, и его острое лезвие сияло голубым. Он смотрел не на нас, а на Леру, которая собиралась с силами, на Веру, распластанную у колонны, на Михаила, который стоял с перекошенным от бешенства лицом.

— Рафаил, — тихо сказал Даэмон. — Ты правда веришь, что это правосудие?

Рафаил перевёл взгляд на него. Я видела, как ходит кадык на его горле, как побелели костяшки на рукояти.

— Нас учили, что приказ — это порядок, — проговорил он. Голос был хриплым, будто он не говорил сто лет.

— А тебя не учили смотреть, кому ты служишь? Чему ты служишь. Неужели весь свет веками будет храниться на небесах? Не ужели прощение можно только заслужить?

Пауза повисла, как тетива. Потом Рафаил медленно, очень медленно опустил клинок.

И развернулся к Михаилу.

На секунду в саду стало так тихо, что я услышала, как по перьям Даэмона стекает кровь — капля за каплей, тяжело, на белый камень.

— Ты приказывал мне охотиться на них, — сказал Рафаил. Голос его больше не дрожал. — Ты говорил, что они угрожают Небесам. Но всё, что я вижу здесь, — это суд, на котором свидетели недоговаривают правды, а приговор пишется до начала.

Михаил выпрямился. Крылья за его спиной развернулись шире, и от них повеяло той самой силой, от которой у меня заложило уши. Но теперь я смотрела на него иначе. Он больше не был архангелом из кошмаров. Он был мужчиной, у которого из-под ног уходит пол, и он готов утащить за собой всех.

— Ты смеешь? — выдохнул он. — я поднял тебя из праха, я дал тебе крылья, я научил тебя держать клинок!

— Ты научил меня подчиняться, — ответил Рафаил. — А сегодня я наконец прозрел. И я понимаю, что не все твои решения праведные. Поэтому встаю на сторону пророчества, которое гласит, что эти двое могут всё изменить в лучшую сторону.

Он шагнул к Михаилу и встал между ним и нами. Часть Ищеек за его спиной замерла, переводя взгляды с архангела на своего командира. Я видела, как у кого-то опускаются клинки, как кто-то отступает на шаг.

— Гавриил! — закричала я. — Ты видишь всё это? Свидетели, которых он выслушал, а после отправил одного назад гнить в ад, другую без памяти назад на Землю, бессердечные приговоры, которые он вынес!

Голос сорвался на последнем слове, но я не замолчала.

— Спроси Веру, где её место! Спроси Велиала, что он на самом деле собирался делать! И почему-то у них всё остаётся так же, как есть. Когда остальные уходят в забвение. Михаил ты либо уже слеп, либо достаточно глуп, чтобы не видеть, что добра на Небе не осталось.

Михаил рассмеялся. Резко, каркающе, и в этом смехе было больше бешенства, чем веселья.

— Смертная девочка будет учить Небеса закону, — процедил он. — Пусть скажет ещё слово, и я лично вырву твой осквернённые крылья.

Он вскинул руку, и в ладони у него собралось копьё — тонкое, жгучее, как луч, вытянутый из самой сердцевины Небес. Он нацелил его на меня, и я увидела, как он выбирает место. В грудь. Туда, где билась моя ангельская душа, спасённая из хранилища.

— Прощайся, нефилим, — сказал он.

Даэмон шагнул вперёд. Здоровым крылом он закрыл меня, раненое висело, и я успела крикнуть:

— Нет!

Копьё ударило.

Но не в него. Оно ударило в свет, который вдруг вспыхнул между нами — не мой, не его, а наш общий, рванувшийся из Печати, как пламя из распахнутой печи.

Свет накрыл нас обоих.

Я перестала видеть сад. Перестала слышать крики. Осталось только тепло — огромное, нежное, заполнившее меня до краёв, — и ощущение, что рядом есть Даэмон. Не как отдельный человек. Как вторая половина моего дыхания.

Его крылья сияли. Я не видела их, но знала: по перьям, от самого основания, бежит волшебство, как рассвет по ночному небу.

А за моей спиной разворачивались крылья. Настоящие. Из перьев и света, который был уже не отражением чужой силы, а моей собственной. Они расправлялись, как будто всегда были там и ждали этого мгновения.

Копьё Михаила погасло. Растворилось в нашем свете, как искра в океане.

Когда сияние отступило, я снова увидела сад. Ангелы стояли, прикрывая глаза руками. Ищейки опустили клинки. Арбитры у колонн замерли. А Гавриил смотрел прямо на нас, и в его светящихся глазах впервые горело не равнодушие закона, а что-то почти человеческое.

— Пророчество, — выдохнул кто-то из толпы.

И это слово покатилось по саду, как эхо.

— Невозможно, — прошептал Михаил.

Он стоял в нескольких шагах, опустив руку, и смотрел на Даэмона. На его крылья. Теперь они были настоящими ангельскими — не припорошёнными, не наполовину, а белыми, чистыми, живыми. Светились, как у архангела. И за спиной у него не было ничего падшего. Ничего из того, что бы скрывало его суть, вынуждая подчиняться чужой воли.

— Нет, — повторил Михаил, и голос его сорвался. — Ты предатель. Ты пал. Ты не можешь вернуться… так. Ты не искупил своей вины!

— Я не возвращался, — тихо сказал Даэмон. — Меня вернула любовь.

Он посмотрел на меня. И в его глазах, таких знакомых, я впервые увидела не усмешку. Я увидела тепло и свет. И это был мой свет. И его. Наш.

— Печать признана, — произнёс Гавриил.

Он встал. Перья на его прозрачных крыльях вспыхнули письменами, и по саду прокатился низкий гул — не звук, а сама сила закона, проснувшаяся после долгого молчания.

— Приговор Хранителю Лере и падшему Азазелю отменяется, — продолжал он. — Суд не окончен. Он только начинается.

Михаил дёрнулся вперёд.

— Ты не можешь! — закричал он. — Я — архангел! Я — глава воинства! Я приказываю!

— Ты говорил от имени закона, — перебил его Гавриил, и голос его был спокоен, он уже всё решил. — Теперь говорить буду я.

Он поднял руку. И сила, копившаяся в Михаиле, погасла — не вспышкой, а просто исчезла, как гаснет огонь, когда перекрывают воздух.

Михаил отшатнулся. Его крылья поникли. Белые, с золотым отливом, они вдруг показались мне тяжёлыми, как чужая ноша.

— Ты не понимаешь, что делаешь, — ошарашенно прошептал он.

— Понимаю, — ответил Гавриил. — Впервые за долгое время.

Вера, приходя в себя у колонны, сделала шаг к вратам, чтобы сбежать. И остановилась. Свет врат больше не пускал её — он висел перед ней ровной, непроходимой стеной, и я видела, как она прижимает к нему ладонь, не веря. Нимб в её руке рассыпался в пыль.

— Пустите, — прошептала она. — Я же… я была верна…

— Ты была удобна, — тихо сказал Даэмон, не оборачиваясь.

Рафаил, не опуская клинка, кивнул своим людям. Часть Ищеек встала за его спиной, часть осталась в стороне, не зная, куда податься. А Велиал, всё это время стоявший у вооружённых ангелов, вдруг шагнул назад, в тень, и небесный портал за его спиной сомкнулся беззвучно. Он ушёл. Его сделка сгорела, и он понял это раньше всех.

Гавриил обвёл сад незрячим взглядом.

— Михаила — под стражу, — произнёс он. — Решение о его судьбе вынесут арбитры. Хранитель Лера и Падший ангел Азазель свободны. Смертная Таисия может вернуться домой так, это её право рассказать всем или сохранить это в тайне. А те двое, — он кивнул на нас, — пойдут со мной. Им больше нечего бояться.

Я перевела дыхание и посмотрела на Даэмона. Он стоял рядом, раненый, уставший, но прямой, как струна. Его белые крылья ещё подрагивали, будто не верили сами себе.

— Это значит… — начала я.

— Да, — сказал он. — Это значит, что всё изменилось.

Я улыбнулась. Устало, вымотанно, до рези в скулах.

— Отлично. Тогда, может, наконец позавтракаем? Я с утра на ногах, а на Небесах, между прочим, никто не догадался накрыть стол.

Даэмон хмыкнул, и в этом звуке я услышала смех, который он не хотел сдерживать.

— Ты невыносима, — сказал он.

— Зато живая, — ответила я.

И мы пошли через замерший сад — мимо опущенных клинков, мимо Веры, которая всё ещё стояла у закрытых врат, мимо Михаила, на чьих плечах смыкались новые, уже незримые оковы. Гавриил ждал нас у колонн, и я впервые за всю эту безумную ночь почувствовала, что мы больше не бежим.

Мы идём домой.