Глава 24

Глава 24

Даэмон

Портал Гавриила был неожиданно вежливым. Ни разрыва, ни воя, ни привычной пасти между мирами, в которую нас с Майей вечно швыряло лицом вперёд. Просто колоннада расступилась, и перед нами лёг белый коридор, а в конце его, как в конце длинного туннеля, уже угадывалась земная ночь: фонарь, мокрая крыша, запах душного лета.

Майя шагнула первой. Конечно, первой. Она вообще не умела ждать, пока я проверю, что там безопасно.

Земля встретила нас теплом и мелким дождём. Капли били по лицу, по плечам, по белым крыльям, которые Майя всё ещё не научилась прятать, и она вдруг рассмеялась. Громко, красиво, до икоты.

— Чего смеёшься? — спросил я, выходя следом.

— Дождь, — она подняла лицо и подставила его каплям. — Настоящий. Я уже думала, что умру посреди всего этого белого совершенства, а тут дождь.

— Это не дождь, это небеса на тебя поплакали, — пошутил я.

— Иди ты.

Я встал рядом и вдохнул. С момента сделки я привык дышать этим воздухом — выхлопами, мокрым асфальтом, дешёвым кофе из автомата, — но впервые это всё не казалось мне чужим. Может, потому что теперь меня не жгло изнутри. Может, потому что рядом стояла она, такая любимая, смелая и улыбалась дождю, как подарку.

Печать на запястье молчала. Раньше она всегда гудела — тоньше, если я злился, глубже, если боялся. А теперь просто лежала тёплой нитью, и вместо гула в груди разливалось что-то другое. Её присутствие. Не натянутая струна, которую вот-вот порвёт, а тёплое пятно, как от кружки, которую держишь в ладонях.

— Что-то не так? — спросила Майя, заметив, что я замер.

— Да… Всё…

— Очень содержательно.

— Печать больше не орёт. Ощущение, будто у меня в голове выключили пожарную сигнализацию, которая выла три тысячи лет.

— Ну, извини, что доставила тебе столько неудобств, — фыркнула она.

— Я не жалуюсь. Просто это значит, что всё кончено. Мы свободны.

Я провёл ладонью по груди, где раньше сидел этот вечный зуд. Теперь там было тихо.

— «Десяти метров» больше нет? — спросила она.

— Похоже. Но я всё ещё чувствую связь с тобой.

— И как тебе?

— Ты всё ещё храпишь мысленно. Даже так слышно.

Она толкнула меня локтем. Не сильно, но с чувством.

— Ты невыносим.

— Я в курсе. Потому и до сих пор жив.

Лера вышла из портала третьей. Она остановилась на краю крыши, обхватила себя руками и долго смотрела на город, будто не верила, что вернулась. Серебристые крылья были сложены, прятать их у неё пока ещё не было сил.

Майя не бросилась её обнимать. И правильно — это было бы враньём. Она вообще не из тех, кто развешивает сопли, даже когда внутри всё кипит. Я знал это лучше всех.

— Ты имеешь право меня ненавидеть за то, что я изменила твою жизнь, — сказала Лера тихо, не глядя на нас.

— Не совсем чтобы… — начала Майя.

— Я не буду оправдываться. Я выбрала не службу. Я выбрала тебя. И знаю, что мой выбор был правильным, — продолжила Лера.

Майя смотрела на неё — мокрая, растрёпанная — и молчала. Я уже приготовился к буре. Но вместо неё Майя вздохнула и пожала плечами.

— Я тебя не ненавижу, — сказала она. — Благодаря тебе я встретила Даэмона. Но даже о таком стоит предупреждать.

— Спасибо.

— Иди домой. Ты теперь никому не должна.

Лера кивнула и пошла к двери. У порога обернулась.

— Я рада, что всё получилось. Вы молодцы.

— Потом поблагодаришь, — ответила Майя. — Когда я перестану хотеть запустить в тебя тапком.

Лера улыбнулась — слабо, но с чувством. Дверь за ней закрылась, и на крыше снова остались только мы двое и дождь.

— Не убила, — заметил я. — Прогресс.

— Не дождалась, когда тапок под руку попадётся, — отозвалась Майя.

Я расправил раненое крыло. Там, где лезвие вошло в перья, уже не было крови. Свет пробегал по краю раны, как вода по камню. Оставался шрам — тонкий, белый, поперёк самых длинных перьев.

— Дай посмотрю, — сказала Майя.

Я наклонил крыло. Она подошла ближе и осторожно коснулась шрама. Пальцы у неё были холодные от дождя, но прикосновение вышло тёплым.

— Больно?

— Уже нет. Останется метка.

— Расстроился?

Я пожал плечом.

— Свет можно вернуть. Но не без шрамов, — я сложил крыло и глянул на неё. — По-моему, честно.

— Ну, шрамы тебе идут, — сказала она. — Добавляют мужественности. А то ты был слишком красивый, прям как конфетка.

— Ты сейчас делаешь мне комплимент или оскорбляешь?

— И то, и то.

— Очень смешно.

Она рассмеялась и пошла к двери. Я придержал её, и Майя обернулась на пороге, бросив последний взгляд на город.

— Ты красивая, — я не удержался от комплимента.

— Пойдём уже, — отмахнулась она. — К родителям не поедем. Ноги гудят. Переночуем в общаге, в обход Валентины Степановной. Домой не очень хочется.

— Врёшь.

— Конечно, вру. Но мой отец, увидев нас в таком виде может подумать лишнего.

Мы спустились вниз, коридор встретил нас запахом хлорки и старого дерева. Девяносто девятая выглядела так, будто мы выходили за хлебом, а не воевали с архангелом. Всё было на месте: облупленная дверь, кривые углы, надпись на подоконнике. Только теперь это не казалось клеткой, в которую нас заперли по ошибке.

Майя первым делом скинула куртку, и та шлёпнулась на стул мокрой кучей. Крылья за её спиной то ли по её воле, то ли сами втянулись, оставив после себя только лёгкое свечение, как от лампы, которую только что выключили.

— Прятать умею, — удивилась она. — Понятия не имею, как это вышло.

— Небесная магия, — сказал я. — Работает, когда перестаёшь о ней думать.

— Как с икотой?

— Почти. Только если промахнёшься, не икнёшь, а сожжёшь полдома.

Она показала мне язык и ушла к чайнику. Я сел на кровать, откинулся к стене и позволил себе не думать о том, что будет через час. Дождь стучал по стеклу. Чайник шумел. Майя гремела кружками и напевала себе под нос какую-то мелодию.

И вдруг она замерла.

— Даэмон, — позвала она.

— М?

— Я её не чувствую. Связь. Её больше нет.

Я прислушался. Там, где ещё не так давно было тепло, сияла пустота. Её настроение доходило до меня обрывками, а не как раньше целиком, без помех. Мне было тихо и спокойно. И от этого спокойствия хотелось то ли смеяться, то ли сбежать.

— Это плохо? — спросила она.

— Это как раньше, — сухо ответил я.

— Ты вечно отвечаешь так, будто на допросе, — она обиделась и надула губы.

— Я на допросе и есть, — хмыкнул я, закатывая рукава, отмечая, что печати больше нет. — И у меня в груди больше не живёт одна очень любопытная смертная. Хотя какая ты теперь смертная.

Она повернулась с двумя кружками и села рядом, поджав ноги.

— Печати тоже больше нет. Может это всё же плохо?

— Твой чайник вскипел.

— Я серьёзно.

— А если серьёзно, — я взял кружку, — то тебе не о чем волноваться. Всё вернулось в прежнее русло.

Майя закатила глаза, но улыбнулась. И улыбка у неё была не кривая, не усталая, а самая тёплая. Та, за которую я когда-то не по своей воле, а теперь уже по своей, остался бы где угодно.

Утром мы пошли искать Таисию.

Я думал, Майя захочет отомстить. У неё было на это право: Таисия на суде строила из себя жертву и поливала Леру грязью, пока Михаил «гладил её по голове». Но Майя снова меня удивила. Она не пошла к Таисии, чтобы бить. Она пошла проверить, что та жива.

Мы нашли её на заднем дворе университета, у старой скамейки под клёном. Таисия сидела, обхватив себя руками, и смотрела на пустую парковку. Дорогая куртка была мятой, волосы слиплись, но держалась она прямо, как девочка, которой с детства внушили, что сутулиться нельзя.

— Я всё помню, — сказала она, не оборачиваясь. — Весь этот суд. Каждое слово…

Майя остановилась в паре шагов.

— Потому, что тебе не стёрли память.

— Стерли бы, если бы Михаил всё ещё правил! — зло ответила Таисия, после отвернулась и продолжила уже тише. — Но Гавриил, кажется, решил, что свидетелям полезно помнить. Или он просто забыл про меня среди всего этого бардака… Не знаю.

Она помолчала и наконец посмотрела на нас. Уже мягче.

— Я не собираюсь никому рассказывать. Ни про вас, ни про Небеса, ни про то, что видела. Я хочу, чтобы мой отец и я жили спокойно.

Майя села рядом, не спрашивая разрешения.

— Так и будет. Ты как, в порядке?

— Нет, — Таисия хмыкнула. — Я видела архангела и небесные разборки с участием моей соперницы из университета. Кажется, я теперь неделю буду вздрагивать от собственной тени.

— Это нормально, — отмахнулась Майя с загадочной улыбкой на лице.

— С каких пор? — глаза Таисии блестели.

— С тех самых, когда я сама узнала, что этот мир не такой простой, каким кажется. Вздрагивание от тени — это ещё цветочки.

Таисия вдруг засмеялась. Тихо, неровно, но по-настоящему.

— Ты невозможная.

— Я в курсе.

Таисия замялась, подбирая слова.

— Я тогда на суде… наговорила про Леру. Я не знала, что делать. Михаил давил, и я струсила.

— Знаю, — Майя посмотрела на неё. — Ты боялась за отца. Я бы тоже боялась.

Таисия шмыгнула носом и отвернулась.

— Пока, Таисия, — Майя подошла к ней и потрепала по плечу. — Если что — найдёшь меня. Ты знаешь, где я живу.

— И ты вот так просто… простишь?

— А кто сказал про «простишь»? — Майя усмехнулась. — Прощение, Таис, это процесс. А не слово.

Мы оставили её одну. Она сидела всё так же прямо, но я заметил, что руки у неё больше не дрожали. Значит, справится.

Алекса мы нашли там, где я и ожидал, — у репетиционной, в наушниках на шее, с гитарным кофром за спиной. Он заметил Майю раньше, чем она успела что-то сказать, и я увидел, как меняется его лицо. Сначала — радость, а потом…

Потом он перевёл взгляд на меня.

Потом снова на неё.

Потом им был сделан окончательный вывод.

— Привет. Ты изменилась, — стараясь держать лицо сказал он.

— Есть немного, — ответила Майя.

— Не в том смысле. Ты теперь смотришь иначе. Может поделишься, чем таким интересным вы занимались в последние дни. Это что-то экстремальное?

Я стоял чуть позади и молчал. Это был их разговор, не мой.

— Прости, — сказала Майя. — Я не могу рассказать.

— Да я и не прошу, — соврал Алекс и улыбнулся, открыто, без надлома. — Я всегда знал, что ты не из тех, кем можно помыкать. Просто надеялся, что всё будет иначе. Ведь мы с Таисией расстались и… Ну в любом случае я всё понял.

Он глянул на меня и кивнул — не как соперник, а как друг.

— Береги её. Хотя, судя по всему, это она тебя бережёт.

— В точку, — отозвался я.

Алекс рассмеялся и хлопнул себя по кофру.

— Ладно. Мне пора уезжать. Мой номер у тебя есть. Скажи, что мы остаёмся друзьями, и я сделаю вид, что поверил.

— Мы остаёмся друзьями, — сказала Майя.

— Вот и славно.

Он ушёл, насвистывая, и в этом не было ни горечи, ни театра. Алекс выбрал музыку и лёгкую жизнь. Ту самую «нормальную», которую Майя когда-то считала своей.

— Нормально прошло, — заметила Майя, когда мы остались вдвоём.

— А ты ждала, что он будет драться со мной за право вернуться к тебе?

— Если честно, да.

— Ну, я бы на его месте поборолся, — с улыбкой ответил я.

— Поэтому я и выбрала тебя, — Майя взяла меня за руку.

Я сжал её ладонь покрепче, и мы пошли дальше.

Дом Майи стоял в тихом переулке — не особняк с колоннами, а крепкий кирпичный дом с деревянным крыльцом и старым клёном у ворот. Богато, но без понтов. Уютно. Так, как бывает, когда у людей есть деньги, но им важнее, чтобы пахло домом, а не ремонтом.

Дверь открыла мать.

Я видел её только в больнице и примерно знал, чего ждать. Но с момента спасения она оказалась другой — меньше, тоньше, с той самой усталостью, которая не уходит после болезни, но уже не съедает целиком. Рядом с ней стоял отец, крупный, седой.

— Мама, папа, — сказала Майя, — Мы пришли.

— Тот самый… — кивнула мать. — …парень, похитивший нашу девочку.

— Ну мама, — буркнула Майя.

— Заходите, — отец посторонился. — Раз всё-таки привёл, значит, свой.

Меня усадили на кухне и поставили передо мной чашку с чаем, от которого шёл пар. Мать Майи смотрела на меня не с подозрением, а с внимательным интересом. Отец молчал, но улыбался в усы.

— Крылья не прячешь? — вдруг спросила у меня мама Майи.

Я чуть не подавился чаем.

— Мам! — возмутилась Майя.

— А что? Я должна спросить, есть ли у него работа и серьёзные намерения?

— Есть, — сказал я. — Работы сейчас, правда, поубавилось, но намерения самые серьёзные.

Мать удовлетворённо кивнула.

— Ну и славно. А то ходят тут всякие… без крыльев.

Отец засмеялся, Майя закрыла лицо ладонью, а я понял, что меня только что приняли. Не как ангела, не как падшего, не как чудовище. Как того, кто привёл домой их дочь целой и невредимой.

За столом мама Майи почти не ела, но в ней появилось то, чего я не видел в больнице, — румянец. Лёгкий, как первый свет. Приказ Михаила трещал по швам, и тело, которое так долго держали в тисках, начинало вспоминать, что такое жить.

Отец подливал мне чай и всё поглядывал на мои руки, будто ждал, когда я себя выдам и в них появится дрожь.

— Даэмон, — сказал он наконец, — не хочешь как-нибудь на рыбалку сходить?

— Пап, ну ты же видишь, что это человек другой закалки, — простонала Майя.

— И что? Рыбу никогда не поздно начать ловить.

— Я ни разу не рыбачил, — признался я.

— Вот я тебя и научу.

Я глянул на Майю. Она смотрела на меня с выражением означавшим, что бежать уже поздно.

— Приду, — сказал я. — Только если я поймаю рыбу, вы поможете мне её правильно приготовить.

Отец хлопнул ладонью по столу.

— Договорились!

Мы вышли от родителей уже затемно. Майя молчала, связи больше не было, и я не знал, что она чувствует.

Она шагала впереди, потом вдруг остановилась и посмотрела на небо.

— Даэмон, — вдруг спросила она дрогнувшим голосом, — Ты же правда остался? Печати больше нет. Ты свободен.

— Свободен.

— И ты уйдёшь?

Я остановился. Посмотрел на неё — на свет фонаря в волосах, на серые глаза, в которых отражался город, и сказал.

— Нет. Мы через столько прошли, и за это время ты стала мне по-настоящему дорога. И без печати, мне кажется, я продолжаю также остро ощущать, нашу настоящую связь. И ещё… я, кажется, влюбился.

Она моргнула. Потом ещё раз. Потом уголки губ поползли вверх, медленно, как луч солнца на рассвете.

— Ну и формулировочки у тебя, — сказала она, но голос снова дрогнул. — Кажется…влюбился…

— Какие есть.

— Нет, серьёзно. Я спросила простое «да» или «нет», а ты мне вывалил целую поэму. Где ты этому научился?

— Три тысячи лет практики, — пожал я плечом. — Между «я пал» и «я свободен» было много свободного времени.

Она рассмеялась и пихнула меня в плечо. Я поймал её ладонь и не отпустил.

— Значит, останешься, — уточнила она.

— Останусь. Пока не надоем.

— Это случится к среде.

— Отлично. У меня как раз планов на среду не было.

Мы стояли посреди переулка, под старым клёном. Лужи на асфальте отражали фонари, и весь город вдруг сделался похож на рассыпанные угли — тёмный, тёплый, живой. Я подумал, что ещё месяц назад назвал бы это место самым паршивым из всех, где мне приходилось прятаться. А теперь оно было моим.

— Пойдём, — сказала Майя. — Я хочу есть. Мама, между прочим, так и не дала мне нормально поужинать — всё тебя разглядывала.

— И не зря. Я красивый.

— Самоуверенный.

— Два качества, которые идеально сочетаются.

Она рассмеялась и потащила меня за руку. Мы шли по мокрому тротуару, мимо спящих витрин и редких прохожих, и я даже не оглядывался. Не проверял, кто за спиной, не считал тени, не держал пальцы у клинка. Просто шёл.