Глава 8

Глава 8

Даэмон

Из распечатки она вышла с папкой, прижатой к груди, как щит, и сразу прибавила шаг. Не оглянулась. Не позвала. Просто понеслась через двор на экзамен, будто могла утащить на себе и меня, и печать, и всю эту дурацкую связь, если разогнаться как следует.

Я не стал догонять. Сунул руки в карманы куртки и шёл следом, выдерживая дистанцию. Не из галантности — из осторожности. Лишнее внимание нам сейчас ни к чему. Двор и так глазеет на всё, что движется быстрее обычного, а если ещё и я прилипну к ней плечом к плечу — к вечеру нас поженят в студенческих чатах.

Печать между нами гудела тонко, натягивалась, как леска на катушке, — и чем дальше она уходила, тем звонче.

Пять метров. Семь. Восемь.

— Майя, ты отошла слишком далеко, — сказал я, не повышая голоса.

Она сделала вид, что не слышит.

Девять.

— Майя.

На десятом метре её оторвало от земли.

Это выглядело почти смешно: ноги ещё шагали, корпус уже летел назад. Её развернуло в воздухе, как тряпичную куклу, которую кто-то дёрнул за невидимую нить, и она врезалась в меня спиной, едва не выбив папку. Я поймал её за плечи, удержал — и в ту же секунду по её позвоночнику, по моим ладоням, по золотой нити между нами прошла волна. Злая. Оскорблённая. Живая.

Она вскинула на меня дикие, перепуганные глаза.

— Что это было?!

— Печать. Ты пыталась уйти без меня дальше десяти метров, — я не стал убирать руки. — Я предупреждал.

— Я не пыталась! — она одёрнула куртку. — Я просто шла! Быстро! У меня экзамен и защита, если ты не заметил!

— Заметил. И по этому поводу у меня новость: далеко отходить нельзя. Придётся идти вместе.

Мимо как раз тащился парень в кепке. Он замедлил шаг, смерил нас взглядом — Майю в моих руках, меня, застывшего позади, — и вдруг расплылся в ухмылке.

— Какая парочка! — крикнул он, отсалютовав. — Молодец, Майя. Не очень ты отчаялась после того, как Алекс тебя бросил.

Судя по всему, её одногруппник.

От его слов Майя вздрогнула так, будто ей влепили пощёчину. А потом посмотрела на меня с такой яростью, что на моём месте Ищейка упал бы замертво, не долетев до порога.

— Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — прошипела она, оглядываясь на других прохожих. — Девушка идёт на экзамен, а за ней тащится парень, как привязанный. Перестань меня обнимать.

Я убрал руки и усмехнулся.

— Так ты тоже привязанная, — заметил я. — Ты в курсе, что со стороны это выглядело, как будто ты врезалась в меня со всего разбега?

— Заткнись. Всё равно не так.

— О да. Печать так не считает.

Она развернулась и зашагала дальше — уже медленнее, но с каменным лицом. Я пошёл рядом, в полутора шагах, как надзиратель при капризной узнице. Печать вибрировала между нами тепло, почти приятно. Этого я, разумеется, упоминать не стал.

— Не иди так близко, ты мне мешаешь, — бросила она через плечо.

— Я не мешаю. Я сопровождаю.

— Эта печать… всё это. Просто невыносимо.

— Заметь, мы всего второй день связаны.

— Угу, — процедила она, и в этом «угу» было столько перспектив, что у меня зачесались крылья под мороком.

У дверей аудитории толпился народ. Студенты в мятых рубашках, с папками и телефонами, жались к стенам, как стая перепуганных воробьёв перед грозой. Когда мы подошли, разговоры стихли. Сначала на меня посмотрели две девушки. Потом парень с конспектом. Потом ещё трое. По толпе прокатился шёпот — тёплый, липкий, как морской бриз.

— Это кто? — донеслось слева.

— Сопровождающий, — отрезала Майя, не поворачивая головы.

— Кого?

— Меня. На эшафот.

Я усмехнулся. Толпа зашепталась громче.

Внутрь меня не пустили. Точнее, я бы и не пошёл — пришлось бы объяснять, кто я такой и что мне там надо. Поэтому я остался в коридоре: сел на подоконник, вытянул ноги, сложил руки на груди и приготовился ждать.

И тут началось.

— Так, — раздался у меня в голове её голос. — Что же мне отвечать на третий вопрос?

— Про регенерацию тканей? — лениво отозвался я на её мысли.

— Ты читаешь мои мысли?! Я слышу в голове твой голос. И откуда ты знаешь, что вопрос про регенерацию?!

— Думаю, это всё печать.

Она мысленно фыркнула.

— Ладно. Хоть тут она пошла нам на пользу. Есть идеи?

— Дай подумать… Регенерация ускоряется при участии стволовых клеток. Добавь слово «дифференцировка» — старик преподаватель из твоих мыслей по-любому среагирует на него, как кот на «кис-кис».

— Ты уверен?

— Вполне. Я всё ещё ангел и неплохо разбираюсь в людях.

— Ну да, — она мысленно рассмеялась. — Ты крутой. Как же.

— Между прочим, да. Если не хочешь — отвечай сама.

— Ладно, ладно. Скажу, как ты советуешь.

Она ответила. И, надо отдать ей должное, хорошо. Я лишь изредка вставлял слово, когда она запиналась, и подсказывал формулировки, от которых старик в очках блаженно щурился. Мысленная связь работала чисто, как хорошо настроенный инструмент. Однажды я поймал себя на том, что почти не хочу, чтобы экзамен заканчивался.

На защите было проще. Судя по её мыслям, это была комиссия — три усталых человека и дама с лицом цербера. Я стоял в дверях, ловил её панику и гасил её, как гасят пламя под кастрюлей. Шёпотом, на границе её сознания:

— Говори медленнее. Ты тараторишь. Не извиняйся. Никогда не извиняйся перед комиссией, это провоцирует. Сейчас лысый сто процентов спросит про методологию. Скажи «сравнительный анализ». Ему понравится.

Она вышла из аудитории с таким лицом, будто её вынесли с поля боя на руках. Глаза блестели. Щёки горели. А потом она кинулась ко мне — по-настоящему, всем телом, не рассчитав ни шага, ни силы, — и повисла на шее, прижавшись так крепко, что у меня хрустнуло где-то под лопаткой.

— Спасибо. Ты огонь, — выдохнула она куда-то мне в ключицу. — Я защитилась. Курс с отличием.

Я замер. Руки сами легли ей на спину — не потому, что так надо, а потому что иначе она бы соскользнула. И на секунду в коридоре стало очень тихо. Только её дыхание у моего горла и стук её сердца, который я чувствовал не ухом — печатью.

— Поздравляю, — сказал я, чуть охрипнув. — Теперь ты дипломированный специалист по телам смертных.

— По организмам, — поправила она, не разжимая рук.

— Неважно. Всё равно пахнет формалином.

Она засмеялась. Этот смех прошёл сквозь меня, как разряд, — тёплый, щекотный, до самых костей. И в тот же момент по коридору прокатилась новая волна — не шёпот, а откровенный гул. Студенты пялились. Девушки переглядывались. Парни косились с той особой неприязнью, какую вызывает у самцов появление более крупного самца на их территории.

А потом я увидел его.

Алекс.

Он стоял у стены с пакетом книг, сжимая в руке букет бледных цветов, и смотрел на нас. Вернее, на Майю, которая всё ещё висела на мне. А потом — на меня. И в его взгляде медленно, как ледоход, тронулось что-то тяжёлое и мутное.

Ревность.

— Ну всё, — тихо сказал я, осторожно снимая её руки со своей шеи. — Кажется, твой певец сейчас споёт мне арию оскорблённого самолюбия.

— Заткнись, — прошептала Майя, но по её лицу я понял: она его тоже заметила.

И почти сразу за Алекса уцепилась Таисия.

Она вынырнула из толпы, как рыба из тёмной воды, — холёная, яркая, нарядная. Подошла вплотную, тряхнула волосами и уставилась на Майю с такой ненавистью, что у той, будь она послабее, подкосились бы ноги.

— Алекс, ты уже принёс мои книги. Подожди, я на минутку, — она даже не взглянула на него, шла прямо к нам. — Ну надо же, — процедила она, остановившись. — Сдала, значит. Вся из себя. И, смотрю, твой новый парень тебя уже поддержал.

— Таисия, мы шли в библиотеку сдавать твои книги. Я принёс тебе цветы, — начал Алекс, но она не слушала.

— Мало тебе было университета, да? — она шагнула ближе. — Мало тебе было всего? Ты ещё и в Алекса не прочь вцепиться, а сама, гляди-ка, завела себе другого. Ты что о себе возомнила, Майя?

— Я ничего не возомнила, — тихо ответила Майя. В её голосе звенело что-то опасное. — И Алекса я твоего не трогала. Он сам на меня пялился.

— Да? Ты ему сейчас глазки строила! — Таисия фыркнула. — Ты думаешь, я не видела? Ты думаешь, я слепая?

— Таисия, успокойся, — Алекс попытался взять её за локоть. — Нам пора, пошли.

Она выдернула руку и вцепилась Майе в плечо. Резко, по-кошачьи. Майя отшатнулась, выставила руку с телефоном, и тут произошло то, что я потом вспоминал с лёгким уважением к человеческой драматургии: Таисия махнула рукой, задела телефон, и он вылетел у Майи из пальцев.

Ударился о пол. Экран брызнул паутиной.

Тишина.

Майя смотрела на треснувший экран, и лицо её медленно белело. А потом подняла взгляд на Таисию, и через печать хлестнула такая волна ярости, что у меня самого свело зубы.

— Ты, — сказала Майя глухо. — Ты украла мои деньги. Я знаю, что это ты.

Таисия замерла. На секунду в её глазах мелькнуло то, чего я не ожидал. Не злость. Не презрение. Шок. Настоящий, глубокий, почти детский.

— Что? — выдохнула она. — Что ты несёшь? Я… я не крала у тебя ничего!

— Врёшь, — сказала Майя.

— Клянусь, Майя! — Таисия прижала ладонь к груди. — Да, я могу тебя не любить, могу злиться на тебя, но я не ворую. У меня… у меня у отца деньги есть, зачем мне твои жалкие копейки?!

— Затем, что ты хотела меня выжить, — отчеканила Майя. — Из универа, из общаги, из жизни. Ты всё подстроила. Тему, стипендию, деньги. Всё.

— Я не трогала твои деньги! — голос Таисии сорвался на визг.

Алекс переводил взгляд с одной на другую, как человек, оказавшийся между двумя поездами, идущими навстречу. Потом сделал шаг к Таисии.

— Ты что, украла её деньги? — спросил он, и в его голосе было больше усталости, чем обвинения. — Таисия, нам надо поговорить.

— Нет, — она дёрнулась. — Ты ей веришь? Ты слышал, что она сказала?! Она обвинила меня в краже!

— Я не знаю, кому верить, — тихо произнёс Алекс. И добавил, глядя на Майю: — Но то, что она сказала, звучит ужасно. И очень на тебя похоже.

Это было жестоко. Даже я это почувствовал.

Таисия побледнела. Губы у неё задрожали, но она задрала подбородок — упрямо, по-своему. Потом резко развернулась и пошла прочь, не оглядываясь, стуча каблуками по плитке, как по клавишам.

— Таисия! — крикнул Алекс, но она уже скрылась за поворотом.

Он постоял секунду, глядя ей вслед, потом вздохнул и повернулся к нам.

— Извините, ребята. За меня и за Таисию, — сказал он. —Кстати, я не знал, что вы теперь… пара.

— Мы… — Майя покраснела, и я почувствовал, как внутри неё сталкиваются смущение, злость и что-то третье, что я не сразу понял, но похоже испытывал тоже самое.

— Мне надо… — он качнул букетом, будто забыл, зачем его принёс. — Мы с Таисией собирались в библиотеку. Сдать книги. Но я… я, наверное, пойду к ребятам. На репетицию.

Он неловко сунул букет Таисии в руки Майе, развернулся и ушёл. Я смотрел, как он уходит, и думал: вот так рушатся маленькие человеческие вселенные. Не взрываются — просто рассыпаются, как сухой куст, по одной ветке.

Майя стояла с чужим букетом и разбитым телефоном и смотрела ему вслед. Потом перевела взгляд на меня.

— Поздравляю, — сказал я. — Теперь от статуса парочки нам точно не отвертеться.

Она не ответила. Только плечи её дрогнули, и я вдруг понял, что она не злится. Она устала. Страшно, по-человечески устала — так, как не устают даже падшие после битвы.

Я подошёл ближе. Аккуратно взял у неё из рук разбитый телефон, повертел, вдохнул. Экран — в хлам. Но это была ерунда. Я вернул ей телефон и, не думая, положил ладонь ей на затылок. Она вздрогнула, но не отстранилась.

— Всё закончилось, — сказал я. — Ты сдала. Деньги — дело наживное. Телефон — тем более.

— Она разбила мой телефон, — тихо повторила Майя. — Она. Она ужасна.

— Знаешь, я с тобой согласен. Но про нас уже шепчутся. Лучше уйти с чужих глаз, — я кивнул в сторону коридора, откуда всё ещё пялились студенты. — Видела бы ты их лица. Сейчас пойдут придумывать, как ты из-за меня подралась.

Она фыркнула. Сквозь усталость, сквозь всё — короткий, сухой смешок.

— Мне всё равно, — пробормотала она.

— Вот и отлично.

Она подняла на меня глаза. Серые, огромные, и в них было что-то, от чего у меня внутри всё сжалось. Она смотрела не как на врага. И не как на союзника поневоле. Она смотрела так, как смотрят на того, кого вдруг перестали бояться.

— Ты помог мне, — сказала она. — Теперь я должна…

— Ты мне ничего не должна, — отрезал я.

— Нет, — она покачала головой. — Я должна вместе с тобой решить проблему с печатью.

Я смотрел на неё и не знал, что сказать. Она стояла в коридоре, с чужим букетом, с разбитым телефоном, с упрямо вздёрнутым подбородком — и была в эту минуту до невозможности живой. И до невозможности нелепой.

И красивой.

Эта мысль пришла сама, без спроса. Я прогнал её. Не до этого.

— Идём, — сказал я. — Нечего стоять на месте. Нам нужно подумать, что делать дальше.

— Может, вначале отпразднуем? — устало отозвалась Майя, глядя на меня блестящими глазами.

— Нам лучше не светиться. Идём в комнату. Праздновать будем остывшим чаем и тем, что найдётся у тебя среди горы учебников.

Она усмехнулась и пошла за мной. Я поймал себя на том, что подстраиваюсь под её шаг. Что иду рядом, а не впереди. Что печать больше не звенит, а тихо гудит, как тёплая струна, и от этого гудения мне странно спокойно.

В комнате она зло швырнула цветы Алекса на пол и села на кровать, а я остался у окна. Свет лился на подоконник, и слово MEMORIAM под ладонью было тёплым. Я смотрел на Майю и не мог отвести взгляд.

И тут в груди что-то произошло.

Тихо. Без вспышки. Просто между рёбер стало на один градус теплее, будто кто-то зажёг свечу за грудиной. Я знал это чувство. Давно забытое, из другой жизни.

Плюс в карму света.

За помощь смертной. За то, что не бросил. За то, что поймал её. Помог с экзаменом, с защитой, восстановил справедливость.

Я замер. Столько лет — и вдруг это. Один крошечный плюс, как первый луч после вечной ночи. И это почему-то не приносило радости. Потому что я понимал: если я отметился на Небесах, то Ищейки уже в курсе, что я общался со смертной. Будут ли они проверять стирание памяти или нет — я не знал. Но даже если бы и захотел заставить Майю всё забыть, то не смог бы. Не из-за Печати. А потому что хотел, чтобы она знала.

Если ангелы пронюхают, что я наступил на одни и те же грабли дважды, то простым падением я вряд ли отделаюсь. А Майя? Я понятия не имею, что будет с ней. И от этого незнания мне становилось жутко.

И тогда я решил, что должен сказать ей правду.

— Майя, — позвал я.

Она подняла голову. В её лице ещё жила усталость, но уже проступало что-то другое — мягкость, от которой у меня сдавило горло.

— Я должен тебе кое-что рассказать, — начал я. — О том, как я… как всё было.

Она выпрямилась.

— О чём?

— О моём падении. О Небесах. О том, почему я…

Я не договорил.

Дверь распахнулась, и в комнату вошла Лера.

Она замерла на пороге, держась за ручку, и обвела нас взглядом — меня у окна, Майю на кровати, разбросанные цветы, тишину. В её карих глазах что-то вспыхнуло и погасло. Потом она скрестила руки на груди и улыбнулась — слишком медленно, слишком понимающе.

— Простите, — сказала она. — Я не вовремя?

И эта улыбка была хуже любого вопроса.