Глава 26

XXI век, 22–23 декабря 2018 года

Москва, ул. Знаменка

Она смотрела на Илью.

Долго, пристально, в упор. Не с удивлением, а с оценивающим безразличием, словно рассматривала не человека, а предмет, назначение которого давно ей известно, но результат оказался не тем, каким должен быть. Разочарование в этом взгляде не выплёскивалось наружу, оно дышало под кожей, холодно и ощутимо, как иней, проступающий на стекле не сразу, а тонкой сетью.

Илья не двигался и не сказал ни слова, хотя в груди всё сжалось. Он не знал, что она чувствует, но ощущал: его взвешивают, оценивают и находят не тем. Он должен был быть другим. Он должен был выбрать иначе.

Марена чувствовала всё, что впиталось в это тело. Вся привязанность и вся нежность, когда-либо рождённая между этой женщиной и тем, кто стоял перед ней, теперь были внутри неё, как осколки, застрявшие под кожей. Это не вызывало боли, только отвращение, то странное чувство, когда то, на что ты ставил, внезапно идёт против тебя.

Она не шла к нему, но пространство сдвигалось, будто само приближало её. Воздух сжимался и отодвигался, пока не оказался рядом с ним.

Потом она повернула голову и посмотрела на Маринку. Плавное движение, не угрожающее, просто смена внимания. Ещё шаг. Тихий и тяжёлый, будто она ступала по земле, которую собиралась забрать.

Маринка застыла. Не притворялась, что не боится, но и не отступала.

Марена подошла вплотную и коснулась её щеки. Кончиками пальцев, почти ласково, если бы не то ледяное чувство, что пронзило кожу. В этом касании не было ни насмешки, ни угрозы, только взгляд, в котором читалось: ты ничто, ты не часть этого, но всё равно участвуешь.

— Передай своей ведьме, — произнесла она тихо, но ровно, с особой интонацией, за которой слышалась древняя сила. — Её место в Нави.

Она отвела руку, будто касание не значило ничего. Всё уже было сказано. В ту же секунду пространство дрогнуло, сместилось, и стало легче. Не до конца, но привычнее. Воздух снова стал воздухом, не гудящей стеной. Вещи вернули тени, стены — границы, звуки — обычную глухоту.

Мила захрипела.

Хрип прорвался из горла неестественно громко в этой мёртвой тишине. Тело дрогнуло, пальцы дёрнулись, ноги подкосились. Она рухнула сначала на колени, тяжело, словно кто-то отключил её изнутри, потом осела на бок, и только тогда стало видно: клинок всё ещё торчал из груди, холодный и неправдоподобно прямой.

Илья сорвался с места. В одно движение оказался рядом. Его рука потянулась к клинку, чтобы выдернуть, но застыла в воздухе. Пальцы дрожали. Он смотрел на лезвие и не знал, что будет, если тронет его. Убьёт ли это её окончательно.

— Чёрт, — прошептал он, и в этом слове дрожало всё: страх, бессилие, боль.

Рядом стояла Маринка. Молча. Глядела, как алый круг под Милой становится всё шире. Цвет густел, становился почти чернильным. Она не моргала, будто не верила, всё ещё ждала, что это сон, что сейчас кто-нибудь крикнет «Снято», и всё исчезнет.

Илья резко повернул к ней голову.

— Марина! — крикнул он, голосом, в котором звучала почти ярость.

Та дёрнулась, словно очнулась.

— Я… Да! Давай на диван. Помоги.

Илья осторожно подхватил Милу. Она была лёгкой, как человек, из которого ушло напряжение. Тело тёплое, но странно безвольное. Он нёс её, как несут то, что боятся уронить, и положил на диван, как можно мягче. Сердце гудело в ушах и висках.

Маринка вернулась с ворохом полотенец. Лицо было бледным и сосредоточенным.

— Готов? — спросила она, протягивая ему полотенца. Илья кивнул, не отрывая взгляда от лица Милы.

Маринка стиснула зубы, глубоко вдохнула и выдернула нож. Резко, до щелчка в животе. Клинок вышел туго, с влажным звуком, и в ту же секунду из раны хлынула кровь — тёплая, густая, как будто только этого и ждала.

Мила дёрнулась. Не всем телом, а грудной клеткой, как от удара током. Илья тут же прижал полотенце к ране, сильно, почти с отчаянием. Кровь сочилась сквозь ткань, но он давил, как умел.

— Дави сильнее, — прошептала Маринка, когда кровь снова проступила.

— Я давлю! — рявкнул Илья. — Я не знаю, как…

— Она бессмертна! — Маринка закусила губу и покачала головой. — Она должна сама…

— Она не заживает, — прошептал он. — Почему она не…

Мила не шевелилась.

Грудная клетка оставалась неподвижной. Ни одного вдоха, ни даже судороги. Губы, раскрытые в слабом посмертном выдохе, побледнели. На подбородке застыла капля крови, волосы слиплись от пота. Лицо стало похожим на статую, красивую, холодную и страшно спокойную.

— Она не дышит, — прошептала Маринка, и в её голосе впервые прозвучал страх, чистый и острый.

Илья замер. Смотрел ей в лицо, выискивая хоть намёк на движение.

— Мила, — выдохнул он. — Ты слышишь меня?

Но Мила молчала.

На кухне пахло чаем и чем-то чуть обожжённым. Маринка так и не привыкла к духовке Милы. Чайник закипал медленно, будто тоже понимал, что торопиться некуда.

Илья стоял у окна, приоткрытого на два пальца. Ночь была тиха. Даже город казался притихшим, словно само время затаилось. Он смотрел в темноту и ждал, будто там, за стеклом, кто-то должен был подать знак.

— Уже за полночь, — глухо сказал он, не оборачиваясь. — Три с половиной часа.

Маринка не ответила сразу. Поставила на стол две чашки: одну с липой, другую с бергамотом. Свою — к креслу, его — ближе к дивану. Немного потоптавшись на месте, подошла к рюкзаку, порылась и вернулась с тряпичным комком в руке. Протянула Илье, неловко, с лёгким чувством вины.

— Я… это… — она почесала затылок. — Вот. Мочалка твоя. Из душа. Я её тогда ещё утащила, на всякий случай, чтобы защиту ставить.

Он взял её и посмотрел, будто не верил, что держит это в руках. Потом чуть усмехнулся.

— А ты изворотливая.

— Ну так, — пожала плечами она. — Кто с ведьмами дружит, должен быть готов к сюрпризам.

Он присел на край журнального столика, напротив дивана, где всё ещё лежала Мила. На ней был тот же шёлковый халат, сползший с плеча, и белая майка, ставшая почти прозрачной от крови. Полотенце на груди темнело пятном, но новых следов не появлялось. Она казалась пугающе спокойной.

— Странно видеть её такой, — тихо сказал Илья.

Маринка устроилась в кресле, поджав ноги под себя, держа чашку в руках. Чуть покачивалась, пытаясь согреться не только от чая, но и от слов, от тишины, от самого воздуха.

— Я, конечно, знала, что она не совсем обычная, — начала она. — В ней всегда было что-то… не отсюда. Но когда она рассказала, у меня крышу сорвало. А потом стало легче. Типа: а, ну, это объясняет многое.

Илья кивнул. Ровно. Слишком ровно.

— У тебя было время свыкнуться, — произнёс он глухо.

Маринка опустила взгляд и провела пальцем по краю чашки.

— Да. А у тебя его не было.

Он вздохнул, потёр шею.

— Два дня назад я думал, что у неё просто какие-то прошлые отношения… не фонтан. Что всё непросто, но не тысяча же лет. — Он усмехнулся, но без радости. — А она бегает от меня по Москве и делает вид, что у неё просто много дел.

Маринка хмыкнула и приподняла брови.

— Ну, по правде говоря, у неё правда было много дел. Ритуалы, бессмертие, Тень, спасение мира.

Илья посмотрел на неё и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему. Тихо, устало, но по-настоящему.

— Спасибо, что напомнила.

Она пожала плечами и устроилась поудобнее.

— Я просто… — начала она, но замолчала.

Он ждал, не торопя.

— Просто, когда она мне рассказала, я офигела, да. Но ещё больше, когда поняла, что верю ей. Без доказательств, без всего. Просто потому что это она. Вот такая. И я не могу её не принимать.

Илья кивнул медленно, словно что-то внутри него совпало.

— А если она уйдёт? — вдруг спросила она. — Не сейчас, потом. Ты ведь понимаешь, что она не сможет всегда быть здесь. Люди вокруг стареют, умирают, а она — нет.

Он поднял взгляд на диван. Посмотрел, как Мила лежит, будто просто спит. Только дыхания нет. Лицо спокойное.

— Я не знаю, — сказал он. — Честно. Сейчас не знаю. Я только знаю, что хочу, чтобы она проснулась.

Маринка молча кивнула, поставила чашку на столик, подтянула ноги ближе и обняла колени.

— Я рада, что вы нашли друг друга. Как бы это ни закончилось.

Он посмотрел на неё с благодарностью, тихой, как вся эта ночь.

И в этот момент с дивана донёсся хриплый вдох. Глухой, неровный, но настоящий.

Они оба замерли.

С дивана донёсся ещё один вдох, хриплый и неровный, словно воздух возвращался в тело с усилием. Плечи Милы вздрогнули, грудь чуть приподнялась под пледом. Ещё один вдох, короче и резче. Она дышала. Но не открыла глаз, не пошевелилась, не подала ни одного другого признака жизни.

Маринка вскинулась с кресла, хотела подбежать, но Илья жестом остановил её, спокойно и мягко. Сам наклонился ближе, сел рядом на край дивана и просто смотрел.

Дыхание было, но прерывистое, слишком редкое, будто ей приходилось бороться за каждый глоток воздуха, будто тело отказывалось возвращаться.

— Она не проснулась, — тихо сказала Маринка. — Но она здесь.

Илья кивнул. Он знал это, чувствовал. Слишком многое между ними произошло за эти дни, чтобы он не узнал её дыхание, не понял.

Время тянулось медленно. Пространство вокруг будто выдохлось вместе с ними. Было около четырёх утра, когда Маринка, обнимая чашку с уже остывшим чаем, зевнула, прикрыв рот тыльной стороной ладони.

Илья, не отрывая взгляда от Милы, сказал:

— Иди поспи. В спальне. Я побуду с ней.

Она хотела возразить, но потом посмотрела на него, на то, как он сидит, опершись локтями на колени, чуть наклонившись вперёд, не мигая, и только кивнула.

— Разбудишь, если что?

— Конечно.

Маринка поднялась, потянулась, на цыпочках вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь.

Остались только Мила и он.

Он сидел рядом, тихо, настороженно. Его рука лежала на пледе, почти касаясь её ладони, но он не решался дотронуться. Просто смотрел.

Прошёл ещё час.

За окном начинали шуметь ранние машины. По стенам комнаты ползли длинные, тусклые тени. На столе остыли чашки. Илья поднялся, понёс их на кухню, поставил в раковину, включил воду. Всё делал медленно, машинально.

Он думал.

О том, что сказала Маринка. О том, что Мила может уйти. Не сейчас, не сегодня, но когда-нибудь, когда мир снова начнёт задавать вопросы, когда люди вокруг постареют и уйдут, а она останется. Он думал о том, как всё изменилось. Ещё две недели назад он просто ходил на работу, иногда переписывался с ней по вечерам. Мила, конечно, всё ещё убегала по своим делам, как она говорила, но это уже не было бегством от него. Она возвращалась. Тогда он думал, что нужно просто поговорить с ней, остаться наедине и спросить, что она прячет, почему не подпускает ближе. Он был уверен, что дело в прошлом, в какой-то старой ране. А теперь сидит ночью у её тела, ждёт, когда она воскреснет. И знает, что она ведьма. Что бессмертна. Что её нельзя убить. Но что он один из тех, кто мог бы это сделать.

Он выдохнул, выключил воду, вытер руки о полотенце.

В этот момент за спиной раздался резкий звук.

Мила дёрнулась. Резко, неестественно. Согнулась через спинку дивана, будто что-то сжало ей грудь. Плед соскользнул, волосы прилипли к щеке, и в следующую секунду она почти свалилась на пол.

Илья подбежал, подхватил её под руки, удержал и опустился рядом, притягивая к себе.

Она сплюнула глухо и с усилием. Капли густой чёрной крови растеклись по полу. Грудь ходила часто, порывисто.

Мила подняла голову. Взгляд был мутным, словно она только что вернулась издалека.

И вдруг, едва слышно, с трудом, но с той самой интонацией, которая ударила прямо в сердце, выдохнула:

— Привет.