Глава 28

XXI век, 31 декабря 2018 года

Москва, ул. Знаменка

С самого утра на кухне шумело. Пахло корицей, чесноком, зеленью, выпечкой и чуть-чуть паникой. Маринка с головой ушла в нарезку, Мила пыталась вспомнить, где в её кухне прячется тёрка, а в телефоне одна за другой всплывали сообщения: то от Вики, то от Наташки, то от Серёги с Ильёй, которых отправили в магазин за чем-нибудь вкусным.

— Чем-нибудь вкусным — это что? — спрашивал Илья по телефону.

— Ну… знаешь, — неуверенно ответила Мила, прижимая трубку плечом, — чтобы и салат, и сладкое, и мандарины. И, может, зефирки.

— Ясно. Я пошёл, — отозвался он, и на заднем плане был слышен голос Серёги: «Я тебе говорил, надо было список брать».

Мила с Маринкой бегали между плитой и столом, спорили о рецептах и вытаскивали из духовки противни. Мила злилась, что духовка подрумянивает только с одной стороны, а Маринка закатывала глаза и подсовывала ей очередной бокал вина. В комнате играла тихая музыка, за шторами мерцали жёлтые фонари, и казалось, что Новый год наступит не по часам, а тогда, когда они всё успеют.

Днём парни двигали мебель. Диван отодвинули в сторону, чтобы посередине комнаты поставить стол. Девчонки раскладывали блюда: несколько салатов, запечённое мясо, блины с начинкой, корзиночки, фрукты, выпечку. Мила едва ли не впервые в жизни нарезала холодец, хмыкнув: «Вот до чего я докатилась».

Она уже давно не встречала Новый год вот так, с людьми. Обычно это были тихие прогулки по вечерним улицам, ужин в ресторане или редкие поездки. Иногда она просто сидела у себя, с книгой и тишиной. Но не в этот раз.

К девяти в квартиру начали подтягиваться гости. Вика и Наташка пришли с парнями — громко, с бутылками игристого и подарочными пакетами. Поздоровались, расселись, наперебой восхищались количеством еды и ёлкой. Мила даже улыбалась, искренне, не натянуто. Было весело.

К полуночи квартира наполнилась смехом. Музыка звучала негромко: джаз, рождественские композиции, всё вплеталось в общий шум голосов и звона бокалов.

Часы на экране пробили двенадцать. За окном вспыхнули первые фейерверки, телевизор немного запоздал с поздравлением президента, но никто уже не обращал внимания. Все смеялись, поднимали бокалы, обнимались.

— С Новым! — крикнул кто-то первым, и остальные подхватили.

Вика чуть не разлила шампанское на стол, Наташка обняла Маринку, Серёга хлопнул Илью по плечу. Мила прижалась к Илье плечом и впервые за долгие годы почувствовала, что празднует по-настоящему. Не просто отмечает дату, а живёт этим моментом, дышит вместе со всеми. Она улыбнулась легко и открыто, как будто зима вокруг стала чуть теплее.

Потом началась суета. Все рвались к сумкам и карманам, выискивая бумажки и ручки. Кто-то достал чек из магазина, кто-то оторвал листок от записной книжки.

— Успеваем! — скомандовала Маринка. — Ещё звонит!

На бегу писали желания: кто одно, кто три. Каждый пытался уместить важное в несколько слов. Мила, как всегда, писала аккуратно, ровным почерком, словно вкладывала в эти строки часть себя.

Бумажки подносили к свечам, наблюдая, как огонь съедает слова. Пепел осторожно ссыпали в бокалы с шампанским. Кто-то смеялся, кто-то морщился, кто-то говорил:

— Это всё ерунда, но вдруг?

— Это не ерунда, это магия, — назидательно сказала Маринка, хлопнув себя по груди. — Мы всё сожгли, значит, сбудется.

— Только бы не сгорело всё вместе с квартирой, — буркнул Серёга, отпивая с видом скептика.

Они выпили почти одновременно. Кто-то закашлялся, кто-то расплылся в улыбке, кто-то рассмеялся от искреннего веселья.

Мила тоже рассмеялась, тихо и радостно. Всё вокруг казалось удивительно правильным: голоса друзей, мягкий свет свечей, звон бокалов и ощущение тепла. Впервые за многие годы она чувствовала себя частью этого вечера, частью жизни. Не наблюдателем, не гостьей. Любимой женщиной, у которой есть дом, друзья и мужчина, рядом с которым можно встретить утро нового года.

Обмен подарками начался стихийно, с криков и поисков, где чья упаковка. Подарки вручались с весёлыми комментариями, не спеша, с той ленивой радостью, которая бывает только в разгар праздника.

— Не благодари, — объявила Маринка с победной ухмылкой, вручая Миле фирменный пакет «Милавицы». — Инвестиция в вау-эффект.

— Марина, — только и сказала Мила, прищурившись.

— Марафонцу пригодится, — добавила та, мотнув головой в сторону Ильи.

Смех накрыл всех сразу. Даже Наташка с Викой прыснули, а Илья, покраснев, сделал вид, что его это не касается. Мила же, не меняя выражения лица, лениво показала Маринке кулак, но с той же прищуренной улыбкой.

— Так, — произнесла Мила, — а теперь я.

Она повернулась к девочкам и вручила каждой по аккуратно упакованному конверту.

— Сертификаты, — коротко пояснила она. — Маникюр, спа, всякая девочковая ерунда.

В ответ она получила такие же подарки: сертификаты, свечи, браслеты из камней, всё милое и по-женски важное. Тёплое, домашнее, без напряжения.

А потом настала очередь конверта для Марины.

Маринка посмотрела на него, потом на Милу. Сначала лицо вытянулось, потом засияло.

— В Париж? — выдохнула она. — На двоих?

— Ты говорила, что хочешь туда, — спокойно ответила Мила. — Вот и поезжай. Только вернись. Без драм.

Маринка вцепилась в неё с объятиями, и на миг стало очень тесно и очень уютно.

Серёга вручил Миле плед — большой, серый, мягкий и дорогой на ощупь.

— Чтобы было тепло, — пробормотал он. — Ну… в общем. С Новым годом.

— Спасибо, — ответила Мила искренне. — Очень нужный подарок.

— А я вот… — она протянула ему аккуратную тяжёлую коробку с широкой лентой.

Серёга развязал её, приподнял крышку и застыл. Под слоем упаковки лежала винтажная пишущая машинка Torpedo, пятидесятые годы, блестящий корпус, увесистая, родная.

— Ни фига себе, — выдохнул он. — Это что, серьёзно? Настоящая?

— Пятидесятые годы, — спокойно кивнула Мила. — Рабочая. Лента внутри. Скучно не будет.

Серёга смотрел на неё, пытаясь поверить, что такое вообще возможно. Он поднялся, шагнул ближе и, секунду поколебавшись, будто хотел обнять, но передумал, протянул руку. Мила, сдержав улыбку, пожала её твёрдо, с теплом.

— Спасибо, — сказал он. — Правда. Очень круто.

— Я знал, что у тебя подарок будет лучше, — сказал Илья, обращаясь к Миле. Она пожала плечами и улыбнулась.

— Но если ты сейчас скажешь, что наконец съезжаешь, — тогда твой подарок лучше, — пошутил Серёга, с той же привычной издевкой в голосе.

— Мечтай, — парировал Илья и протянул ему тонкую коробку, обернутую в крафтовую бумагу и перевязанную зеленой лентой.

Внутри оказался портсигар, старомодный, металлический, с лаконичным рисунком. Ничего лишнего, только приятный вес в руке и молчаливый намёк: «Раз уж куришь, делай это стильно».

Серёга хмыкнул, поставил коробку на диван и достал из-под ёлки свою. В ней лежал плотный чёрный органайзер с твёрдой обложкой и бумагой с кремовым отливом. На первой странице аккуратно выгравировано: «Отвалите. Я сам ничего не знаю».

Илья рассмеялся, качнув головой.

— В точку.

— Знал, что оценишь, — ответил Серёга, усмехаясь в ответ.

Они переглянулись и оба улыбнулись.

А потом очередь дошла до Милы.

Она просто протянула Илье прямоугольную коробку, перевязанную бечёвкой. Не торжественно, а между делом. Внутри лежало старинное издание Достоевского — Петербург, 1895 год, мягкая потёртая кожа, тонкая бумага, запах времени.

Илья развернул, замер и, не поднимая глаз, тихо сказал ей на ухо:

— У меня личное. Я потом. Если можно.

Маринка фыркнула, но на этот раз промолчала.

Вскоре Наташка с Викой засобирались, сказали, что хотят успеть на Красную площадь, пока ещё не перекрыли подходы. Парни поддержали. Прощались шумно, с объятиями, тостами «на дорожку», смехом и ветром из открытого подъезда. На пороге кто-то снова чокнулся остатками шампанского.

Когда шум начал стихать, Серёга вышел из ванной и огляделся, словно что-то искал.

— Эй, тут есть ещё одна ванная? — спросил он у Ильи. — А то я думал, в ту дверь.

Он уже почти взялся за ручку двери, ведущей в коридор к мастерской.

Илья спокойно сказал:

— Туда не ходи. Там Мила работает. Она не любит, когда кто-то туда заходит.

Серёга сразу отдернул руку.

— Понял. Не вопрос.

Илья улыбнулся, но взгляд на миг задержался на тёмной линии коридора. За дверью был кабинет. Он не заходил туда с той ночи, когда всё случилось. Когда смотрел, как Мила умирает в круге, не в силах подойти. Даже кровь с пола стирала Маринка — он тогда стоял у раковины, выжимал полотенце и делал вид, что занят. Не потому что боялся. Просто не мог. Что-то внутри до сих пор сводило мышцы при одной мысли о том, чтобы повернуть ручку.

Сейчас в квартире было светло и спокойно. На кухне стояла чистая посуда, со стола убрали всё лишнее, бокалы блестели в сушилке. От ёлки шёл мягкий запах хвои, гирлянда тихо мигала в углу. Почти три ночи. Маринка с Серёгой наконец ушли, громко простившись и утащив с собой миску салата. Дверь за ними закрылась, и в квартире стало тихо. Остались только они вдвоём.

Мила сидела на новом диване, чуть ссутулившись, в свете гирлянд. В руке бокал красного вина. Она не говорила, просто смотрела на ёлку и будто слушала её свет.

Илья подошёл, сел рядом. Не торопился, не нарушал паузу. В руке у него была маленькая коробочка, завернутая в крафт и перевязанная тонкой золотой лентой.

— Это мой подарок, — сказал он негромко.

Мила удивлённо подняла глаза, взяла коробку, развернула и чуть замерла.

Внутри лежали старые фотографии. Они были выцветшие, аккуратно выровненные, с неровными краями. Вот она, в медсанбате в 1943 году, в гимнастёрке и с тенью улыбки, в окружении ребят. А вот черно-белый снимок, где она стоит на краю поля, держит косу, волосы завязаны платком, лицо в профиль. Где-то в пятидесятых. И ещё — Мила в 1936 году, кто-то щёлкнул в момент, когда она проходила мимо, и её лицо оказалось в полутени, на границе света от лампы. В кадре пыль веков, камень, строгие очертания саркофага и она. Мимолётно, но не случайно.

Мила рассматривала снимки, едва касаясь их пальцами, будто проверяла, не сон ли это.

— Я заметил, — сказал Илья, — что у тебя много фотографий, но нет ни одной, где ты сама. Пришлось поискать. Архивы, форумы, знакомые из музея. Неделя, и вот.

Он показал на снимок, где она стоит рядом с молодыми ребятами у шатра.

— Это мой дед, Лёня Колмогоров. Второй слева. Я чуть не упал, когда увидел.

Мила не сразу поняла. Потом подняла взгляд и снова посмотрела на фото. Сердце сжалось. Она присмотрелась и всё стало на свои места. Его глаза. Такие же синие как у деда.

— Леня… — прошептала. — Да. Я помню. Очень живой был. Смешной. Дерзкий такой.

— Он жив, — сказал Илья. — До сих пор. Правда почти не слышит, не говорит. Но если хочешь… мы можем съездить. К нему. Ко мне, в Питер, домой.

Мила всё ещё держала фото. Уголки губ её дрогнули. Впервые за долгое время в её взгляде появилась не просто усталость, не просто тепло. Там была память. Связь. Что-то, что вернулось из глубины лет.

— Я бы хотела, — тихо ответила она. — Правда. Очень.