Глава 32

XXI век, 3 января 2019 года

Санкт-Петербург

В комнате было темно, только свет фонаря за окном медленно полз по потолку, дрожа и растворяясь в складках штор. Мила лежала на спине, не двигаясь, и смотрела в потолок, будто в нём была щель в прошлое. Тепло от тела Ильи чувствовалось рядом. Он дышал спокойно, но сна не было, она слышала, как он тихо ворочается, словно перелистывает в голове страницы, которых не хочет читать.

— Ты не спишь? — прошептала она, не поворачивая головы.

— Нет, — ответил он после паузы. — А ты?

— Уже не уверена, что умею, — выдохнула она.

Они замолчали. Тишина тянулась долго, но в ней не было тяжести, только усталость.

— Можно спросить? — Илья колебался, прежде чем произнести. — Если не хочешь, не отвечай.

Она медленно повернула голову, её глаза блестели в полумраке.

— Про плен? — спросила тихо.

Он кивнул. Почти незаметно. А потом всё-таки добавил:

— Прости. Я просто… не могу перестать думать об этом.

Мила не обиделась. Она долго смотрела на него и наконец улыбнулась, коротко и устало.

— Они пришли внезапно, — начала она. — Мы не успели эвакуироваться. Я подумала, что если я смогу задержать немцев, дам нашим шанс уйти. Так и вышло. Но в меня начали стрелять. Но я очнулась уже в плену. В подвале. Где не было ни времени, ни звука.

Она рассказывала без подробностей, но Илья понимал всё. Она говорила про подвешенные руки, про женщину, что приходила и молча завязывала ей глаза. Про него, про Тень. Он появился не сразу. Смотрел долго, спокойно, почти с любопытством. Не прикасался. Просто был рядом. А потом убивал. Каждый раз, когда чувствовал, что силы в ней возвращаются.

— Он говорил числа. Сколько дней я продержалась, — тихо сказала она и вздохнула. — Как будто считал, сколько ещё можно тянуть. Он не давал мне стать собой. Не давал набрать силу.

Илья осторожно сжал её руку, не задавая больше вопросов. Она говорила дальше, словно выдыхая то, что хранила слишком долго.

— А потом он исчез. Просто… не пришёл. Его куда-то вызвали. И когда за дверью появились солдаты, пьяные, я поняла, что времени больше нет. Я знала, если не подниму силу, если не стану тем, кем должна быть, они…

Она не договорила. Только тихо выдохнула, и этого было достаточно.

— Сила пришла огнём, — произнесла она после паузы. — Я шла и прикасалась к стенам. Камень загорался. Люди горели. Всё. Я не плакала. Не кричала. Только шла, пока всё не кончилось.

Он смотрел на неё, не в силах найти слова.

— Я ушла. Но не поймала его. Он исчез. И теперь… если я делаю что-то тёмное, если позволяю злости говорить вместо себя, он чувствует. Где бы ни был. Словно тянет за невидимую нить. Я не знаю, как. Наверное, из-за той сделки. Но боги молчат.

— Значит, ты боишься, что он вернётся? — спросил Илья.

— Не боюсь. Знаю, что вернётся, — тихо сказала она. — Просто не хочу помочь ему прийти раньше.

Он притянул её ближе и обнял, не говоря ни слова. Она не сопротивлялась. И в какой-то момент, сквозь это безмолвие и тишину, она наконец уснула. И он чувствовал, как каждый ее вдох забирает страх. А с ним и его собственный.

Следующие три дня в Петербурге пролетели, как один.

Они гуляли. Сначала по знакомым улицам, Илья показывал ей свои любимые закоулки, водил в книжные, на набережные, в заброшенные дворы, где под слоями штукатурки угадывались следы старой лепнины. Он говорил много, с жаром и увлечением, рассказывая о городе так, будто сам его строил.

Мила смеялась. Смотрела на него с добрым прищуром, не перебивая, только изредка качала головой или бросала вскользь:

— Ну, почти так и было… Только крышу на эту башню поставили годом позже.

Он щурился, делая вид, что спорит, и оба смеялись. Смех звучал легко, словно война и вечность остались где-то позади, в другой жизни.

Они грелись в кафе, держались за руки, бродили по улицам, запорошенным снегом. Всё это были не прогулки, а свидания. Простые, обычные, такие, каких у неё не было уже много десятилетий.

Дома всё было иначе. Родители Ильи держались тепло, немного сдержанно, но без показной вежливости. Людмила Леонидовна старалась не задавать лишних вопросов, хотя каждый раз, когда Мила проходила мимо, во взгляде женщины вспыхивало что-то тревожное. Андрей Иванович был проще: шутил, звал на чай, обсуждал с сыном повседневные мелочи, словно ничего необычного не происходило.

Дед Лёня с утра звал Милу, если не видел её в доме. А когда видел, расцветал, рассказывая байки из армии, показывая старые газеты, спрашивая, помнит ли она того или другого бойца. Она помнила всех.

И каждый раз, когда он произносил: «Не зря тогда ты нас спасла, сестрица», на её лице появлялось то самое, почти неуловимое выражение — гордость, боль и печаль, сплетённые воедино.

Когда пришло время уезжать, дед долго не отпускал её руку. Смотрел не как старик, а как мальчишка, которому снова шестнадцать.

— Жаль, что только сейчас, — тихо сказал он. — Но спасибо. За всё.

Мила наклонилась и поцеловала его в висок.

— Ты был хорошим солдатом, Лёня. И хорошим человеком. А это… редкость.

Он кивнул и больше ничего не сказал, только проводил её взглядом, пока она не исчезла в дверях.

Перед отъездом Илья успел поговорить с родителями. Он говорил тихо, на кухне, пока Мила собирала вещи, просил, чтобы никто не спрашивал, не обсуждал и не рассказывал, просто поверили — хотя бы ради него. Людмила Леонидовна молча кивнула. Андрей Иванович вздохнул и произнёс:

— Мы тебя услышали, сын.

Когда чемодан был собран, а такси уже подъехало, Мила остановилась у порога.

— Лёня останется таким недели три, — сказала она спокойно, почти врачебным тоном. — Потом снова станет обычным. Я..я не могу удерживать силу дольше, это предел.

Никто не возразил.

Людмила Леонидовна обняла сына, пригладила воротник, проверила, застегнута ли куртка, потом повернулась к Миле и тоже обняла.

— Спасибо за всё, — произнесла она почти шёпотом. — И… если всё это правда. Если ты действительно та, кто ты есть… Пожалуйста. Прошу, оставь моего сына в покое.

Мила смотрела на неё спокойно. Не злилась. Не обижалась. Только кивнула. Почти невесомо. И вышла за дверь.

Снег заскрипел под ее шагами. Такси завело мотор. Илья вышел вслед за ней, не зная о последней просьбе матери, просто взял Милу за руку и не отпустил.

Поезд шёл медленно, прокладывая путь через заснеженную равнину. Снег мягко ударялся в стёкла, превращая пейзаж за окном в бесконечную белую киноленту.

Теперь всё внутри было иначе.

Илья сидел, привалившись к подлокотнику, и смотрел в окно, спокойно, с лёгкой полуулыбкой. Плечи расслабились, взгляд стал тихим. Он чувствовал себя странно умиротворённым, почти счастливым. Всё прошло лучше, чем он ожидал. Родители приняли Милу не сразу, но искренне, дед сиял, словно вновь стал молодым. Ему было тепло от мысли, что её мир вплёлся в его обычную реальность и не разрушил её, а будто сделал важнее, глубже.

Он невольно подумал, что было бы, если бы сказал ей всё прямо. Признался бы, что любит, не просто «нравишься», а по-настоящему. Что не может без неё. Что даже зима с ней кажется тёплой.

Мила сидела рядом тихая, сосредоточенная, вся в себе. Она смотрела на своё отражение в тёмном стекле и вспоминала слова Людмилы Леонидовны: «Оставь моего сына в покое». В них не было злобы, только страх, материнский и до боли знакомый. Мила понимала её слишком хорошо. Она бы поступила так же, защищала бы, потому что знала, на что способна боль.

И всё же эти слова застряли в ней, как заноза, напоминая, что она не из этого мира. Не такая, как остальные. Бессмертная, древняя, полная тайн и усталой боли. А он — живой, настоящий, земной. Он вёл её за руку по улицам, смеялся, как мальчишка, обнимал, как мужчина. Он не боялся её. А она боялась его, потому что знала, что однажды потеряет.

Но сейчас он был рядом, и это простое, почти бытовое ощущение грело сильнее любой магии. Он казался созданным для неё — тёплым, упрямым, нежным. И вдруг ей стало неловко: он открывался, шаг за шагом впускал её в свою жизнь, знакомил с родными, принимал её боль, а она так и не позволила ему войти в свой мир.

— Илюш, — сказала она, не оборачиваясь.

Он кивнул, не отрывая взгляда от снежной полосы. Она помолчала, потом, вздохнув, добавила:

— Знаешь… я всё думаю. Ты меня с родителями познакомил. С дедушкой. С прошлым. А я нет. Не пускаю. Но, может, пора. Поехали ко мне?

Он удивлённо поднял брови.

— В смысле, в твою квартиру?

— Нет, в Новороссийск. К бабе Вале. Это моя названная семья. Она как мама, только мудрее и пострашнее, — усмехнулась Мила. — Но хорошая.

Илья сразу посерьёзнел. В её голосе прозвучало нечто важное, словно приглашение в самую защищённую часть её жизни.

— Конечно, — сказал он. — Когда едем?

— Не сейчас. Работу никто не отменял. Да и студенты без тебя радуются слишком громко.

Он усмехнулся, но в глазах мелькнуло почти детское ожидание, словно он действительно собирался в большое приключение. Мила, заметив это, улыбнулась и добавила чуть веселее:

— Маринку с Серёгой можем позвать. Будет веселее.

Илья рассмеялся:

— Сомневаюсь, что с Маринкой может быть по-другому.

Они оба засмеялись, и в этом смехе не было ничего натянутого, только лёгкость, простота и тепло.

Поезд продолжал путь, расчерчивая заснеженные поля. За окнами меркнул день, впереди приближалась Москва, большая, холодная и шумная. Но внутри всё оставалось спокойно. Он был рядом с ней, а она рядом с ним.