Глава 33

XXI век, январь-апрель 2019 года

Москва

Всё изменилось, и ничего не изменилось.

Январь в Москве стоял прозрачный, сухой, улицы скрипели под ногами, стёкла окон дрожали от мороза. На Знаменке было тепло, не столько от батарей, сколько от их общего ритма — медленного, устоявшегося, почти домашнего.

Илья всё чаще оставался у Милы. По сути, он уже жил у неё. Его зубная щётка стояла рядом с её, одежда перекочевала в шкаф, а ключи от квартиры висели на связке с университетским пропуском. Иногда он всё ещё возвращался к себе, чтобы взять что-то нужное, оставить вещи или перекинуться парой слов с Серёгой.

Он вставал раньше Милы. Иногда варил ей кофе с корицей, иногда просто сидел у окна, листая книгу или новости в планшете. Когда она выходила из спальни — ещё лохматая, с пледом на плечах и тем самым сонным выражением лица «я проснулась, но это не значит, что готова говорить», — он смотрел на неё так, будто видел впервые. Как на чудо, которое ему подарили случайно и не забрали обратно.

Она улыбалась, только глазами, подходила, касалась его плеча, оставляла лёгкий поцелуй в висок. Этого хватало, чтобы день сложился.

Он любил утро: её босые лёгкие шаги, её тишину, то, как она двигалась по квартире, делая всё вокруг живым и настоящим. Иногда она включала музыку — тихо, что-то этническое, с хриплыми голосами, или совсем древнее, будто записанное на граммофон. Не зная, что он смотрит, пританцовывала, раскладывая вещи, вытирая пыль, сдвигая стул ногой. Он наблюдал молча, не мешая. Когда она, наконец, замечала его взгляд, прищуривалась с видом укоряющей, но улыбалась уже по-настоящему, не только глазами.

Мила готовила почти каждый вечер. Её кухня наконец-то ожила, превратившись в обычную, тёплую комнату. Кастрюли, сковородки, чашки, даже старый эмалированный чайник, который она упрямо отказывалась менять, обрели второе дыхание. Ей нравилось баловать его.

Однажды, когда он уселся за стол и, вздохнув с видом обречённого героя, сказал:

— Знаешь, я раньше думал, что ты великая и страшная ведьма. А теперь вот — домохозяйка. Сильнейшая в мире. С поварешкой.

Она кинула в него полотенце. Он засмеялся. Она отмахнулась, нарочно нахмурилась, но на следующий день снова приготовила что-то новое: рыбу с цитрусовыми, азиатский суп или пирог, который удавался только ей. Илья называл это бонусом за хорошее поведение. Мила шутила, что если он продолжит вести себя так же, подумает о курсе второго завтрака. Они дразнили друг друга, спорили, кто вымоет посуду.

Он приносил ей цветы без повода, просто потому что проходил мимо цветочной палатки. Она делала ему массаж шеи после пар, когда он возвращался с уставшей спиной и тяжёлой головой.

В феврале снег стал мягче, а вечера — длиннее. Они сидели на диване под пледом, смотрели «Сверхъестественное». Мила, закатив глаза, комментировала каждую сцену, особенно когда появлялись ведьмы.

— Никто не читает заклинания латинскими стихами, — говорила Мила, устраиваясь у него на плече. — Это даже не звучит.

— А ты?

— А я на родном языке разговариваю. И все бесы, черти, демоны и боги отзываются на том языке, на котором их призвали.

Он слушал, кивал, иногда шутил, но с каждым вечером ловил себя на том, что влюбляется в неё всё сильнее, и не только за магию.

На четырнадцатое февраля она решила, почему-то, надеть то самое бельё, что подарила Маринка на Новый год. Это было забавно, потому что Мила не умела быть соблазнительной нарочно. Она просто вышла из спальни, остановилась в дверях и замерла, будто передумала.

Он посмотрел на неё и не смог отвести взгляд. В груди что-то коротко щёлкнуло, дыхание сбилось. Она стояла босая, чуть смущённая, с тем самым выражением лица, когда хочет пошутить, но не знает, уместно ли. Он молчал, просто смотрел, пока она, не выдержав паузы, фыркнула и пробормотала:

— Кажется, я делаю это неправильно.

Он будто очнулся, вскочил с дивана, подошёл и, усмехнувшись, выдохнул:

— Нет-нет, всё правильно.

Она хотела что-то сказать, но не успела. Он подхватил её, и Мила, смеясь, обвила его ногами, прижалась ближе.

— Маринка права, — успел прошептать он, — мне это пригодится.

Он понёс её в спальню. Дверь, поддённая его ногой, захлопнулась с глухим звуком.

Однажды она испекла шарлотку, поставила её на стол, обернулась и сразу оказалась в его руках. Он подошёл бесшумно, как всегда, подхватил её, перекинул через плечо, не обращая внимания на возмущённое «эй!», больше похожее на смех, и понёс в спальню. Потом они долго валялись на кровати, завернувшись в плед, обсуждали вкус корицы и спорили, кто из них первый встанет за чаем. Ни один не встал.

Он делал снимки — на плёнку, на телефон, просто для себя. Иногда исподтишка, иногда с разрешения. Не ради социальных сетей, а ради памяти. Она не завела страницу, сколько бы Маринка ни уговаривала: «Ну давай, ну вот просто чтобы видеть, как ты живёшь!», но с её согласия Илья выкладывал иногда кадры. Те, где ветер тянет её пальто, а она щурится на солнце. Было ощущение, что Мила больше не прячется, что она перестала жить «на случай чего» и просто живёт.

Он приносил старые снимки, архивные, с подписями на обороте. Они вместе развешивали их на стену: где-то фото с фронта, где-то маленький чёрно-белый портрет с её косой. Она ворчала: «Ну куда ты это повесил, я тут как бабка с похорон», но не снимала.

Илья продолжал спрашивать о магии. Она рассказывала не как учительница, а как женщина, которая слишком долго жила с этим, чтобы придавать словам особый вес.

— Это не треск палочек и не визуальные эффекты. Это изменение поля. Ты просто движешься внутри силы, как внутри воды. Я научилась чувствовать её, как ты воздух. Поэтому кажется, что всё быстро, а на самом деле просто давно.

Иногда к ней приходила Маринка с историями и вечно развязанным шарфом. Учёба у неё шла тяжело, и, откинувшись в кресле, она выдыхала:

— Я не понимаю, Мила, может, он меня неправильно учит. Мы всё проходим, а я чувствую себя идиоткой. Единственное, что у меня получается, это уходить в состояние. Это «великое магическое состояние». Ужасно утомительное, кстати.

Мила смеялась:

— Потому что ты нетерпеливая. А я это состояние учила лет восемь.

— Восемь?!

— Магия без фундамента как свечка в бензобаке. Ты разозлишься, и кто-то заболеет. Надо медленно. Медленно — это безопасно.

Потом Мила доставала воск, лепила свечи с травами, передавала их Маринке и добавляла:

— Сожжёшь дома вот с этим заговором, — и протягивала бумажку, где её каллиграфическим почерком были выведены слова.

Взяв свечу, Маринка прищуривалась:

— А ты ведь не бедной шла по жизни, да?

— Нет. Я просто умела вкладываться. Иногда духи подсказывали, иногда я сама. А ритуалы на деньги — это не шутки. Их надо делать с умом. Иначе отдашь больше, чем получишь.

— Звучит как налоговая, — усмехнулась Маринка.

К весне Маринка стала заходить реже, чаще присылала фото, особенно с Сержем. Так она теперь называла Серёгу, с избыточной французской нежностью. На его же вопросы, почему не Марик, отвечала: «Ты не заслужил».

— По-моему, она его приручила, — как-то сказала Мила, наблюдая, как Маринка пишет «сержулька» и смеётся.

— По-моему, она его сожрёт и не заметит, — ответил Илья, — но будет весело.

Они смеялись.

А жизнь текла чуть медленнее, чем у других, и немного иначе, но удивительно спокойно. По пятничным вечерам они пили вино, говорили о жизни. Илья признавался, что хочет влюбиться в неё ещё сильнее. Мила позволяла себе быть настоящей, без панциря, без вечной осторожности.

— Как ты вообще смог подойти ко мне? — спросила она однажды, лёжа у него на груди.

— А ты видела себя? Я бы подполз, если бы надо было.

Она улыбалась, впервые за века — по-настоящему, счастливо.

Илья видел, как Мила изменилась за зиму. Не потому, что стала чаще улыбаться, а потому, что перестала смотреть в сторону выхода. Он замечал, как она обживает пространство, переставляет книги, подолгу стоит у стены с фотографиями, как начала говорить о будущем. Даже не как ведьма, а как женщина. Он знал, как она теперь смотрит на него, когда думает, что он не видит.

Однажды он застал её на кухне: она разглядывала потолок, прикусив губу. Он подошёл, обнял за талию.

— Что опять сломалось? — спросил.

— Нет, — ответила Мила. — Просто думаю. А что, если сделать ремонт? Я лет тридцать это место не трогала. Оно хранит слишком многое, и это уже мешает. Я не хочу больше уходить.

Он кивнул, потом улыбнулся и покачал головой.

— Ты решила остаться? То есть я настолько хорош?

— Ты просто смешной, — фыркнула она, но обняла в ответ. Они стояли так, будто никто никогда не уходил и не собирался.

Её привязанность выражалась не в жестах, а в тишине. В том, как она перестала молча уходить по утрам, как теперь сама приносила ему чай. Как однажды, стоя у стены с фотографиями, сказала:

— Я больше не думаю, что это временно. Я думаю, что я здесь.

Мама Ильи звонила регулярно, расспрашивала, звала в гости, уточняла, как дела. Потом однажды Мила, улучив момент, рассказала Маринке, как на прощание Людмила Леонидовна подошла и тихо сказала:

— Если ты действительно та, кто ты есть… Пожалуйста. Прошу. Оставь моего сына в покое.

Илья услышал. Он как раз вышел из комнаты и замер в дверях. Мила заметила, глаза её дрогнули, но она не извинилась, просто посмотрела. Он ничего не сказал, пока Маринка была в гостях, но потом высказался так, что Миле показалось, будто сами стены его испугались.

После этого они больше не говорили о расставании. Жизнь просто продолжалась.

Тень больше не приближался. Он словно отступил, будто выжидал. Мила чувствовала это как затишье перед бурей. Он не вмешивался в ритуалы, не мешал ей в дни силы. Когда приходила поворотная дата, она спокойно шла в мастерскую, открывала круг, устанавливала защиту, вызывала силу, и всё шло как надо. Сила слушалась, пространство отзывалось. Ни давления, ни дыхания в затылок, ни скрежета, ни шороха, ни вибрации на коже.

Но каждый раз, когда она закрывала за собой дверь в кабинет, Илья замирал. Он не шёл за ней, зная, что нельзя, просто садился на диван и прислушивался, напрягаясь, словно ожидал шагов, хрипа или запаха крови. Иногда неосознанно сжимал кулаки, готовясь в любую секунду бежать к ней. Он не забывал. И хоть всё оставалось тихо, сердце сжималось каждый раз, пока она не возвращалась, открывая дверь — живая, спокойная. Чаще с усталостью в глазах, реже с лёгким удовлетворением. Тогда он просто выдыхал и подходил ближе, касаясь её руки.

Как-то вечером они сидели в её мастерской. Мила перебирала сухие травы, перекладывая их в коробки, а Илья рассматривал нож.

Тот самый.

Его оставили после нападения. Длинный, узкий, с чёрной рукоятью, он выглядел антикварным, но ощущался иначе.

— Это что вообще? — спросил Илья, осторожно покрутив нож в руке.

Мила подняла на него взгляд.

— Его клинок. Перешедший в наш мир. Он не просто оружие, он проводник его силы, инструмент.

— И что, его можно... уничтожить?

— Нет, — коротко ответила она. — Но можно спрятать. Или запечатать. Я думаю над этим.

— Может, ну его. Выкинем в канал имени Москвы?

— Отличная идея. Давай ещё что-нибудь туда кинем для веселья, — усмехнулась Мила, чуть склонив голову. — Такие вещи не выбрасываются, Илья. Они находят путь обратно.

Однажды к ним снова пришли Маринка и Серёга, просто посидеть и поболтать. Всё было спокойно: вино, смех, музыка. Мила слушала, кивала, поддакивала, но её взгляд постепенно становился жёстче, брови хмурились. Потом она встала, ничего не сказав, ушла в мастерскую и вернулась минут через пятнадцать уже спокойной.

Позже, ночью, сказала Илье:

— Я переборщила с защитой. Когда кто-то из чужих приходит, у меня в голове начинает звенеть. Буквально. Как колокол. Надо смягчить. А то, если Маринка ещё раз придёт, я оглохну окончательно.

Он рассмеялся, но всё же коснулся её плеча с осторожностью и благодарностью.

К апрелю в Москве стало пахнуть землей. Снег сошёл, улицы подсохли, воздух стал теплым. По вечерам они сидели на балконе, пили вино и спорили, что слышно громче: капающую из водостока воду или соседа, который, кажется, снова бросил курить.

Мила сидела, подтянув ноги к груди, укутанная в плед, с тонким бокалом в руке. В воздухе смешивались запахи весны, вина и её духов, едва уловимых, тёплых, с древесными нотами.

— В Краснодаре сейчас вишня цветёт, — сказала она вдруг, будто просто подумала вслух.

Он повернул голову.

— Правда?

Она кивнула.

— У бабы Вали, прямо у калитки. Раньше шла мимо и каждый раз щурилась, пахнет весной, значит, пора. Сейчас, наверное, уже всё белое. Погнали в Новороссийск?

Он улыбнулся широко, как мальчишка, которому пообещали сюрприз.

— Серьёзно?

— Ага. Дом там большой, места хватит. Возьмём этих двоих влюблённых, пусть погреются.

Она сделала глоток и посмотрела на него из-под ресниц.

— Ты же хотел познакомиться с моей семьёй. Ну вот. Почти.

Илья накрыл её ладонь своей, не отводя взгляда.

— Я всегда хотел.

Она ничего не ответила, только наклонилась и поцеловала его в щёку, тихо, с благодарностью. Потом добавила:

— Только сначала съездим за вином в Абрау. Баба Валя обрадуется. У неё-то запасы есть, но она всё равно скажет, что «всё не то». А Серёжу с Маринкой надо сразу предупредить, что это будет экспедиция, а не отпуск. Там всё по расписанию: рынок, варенье, уборка, банька и байки на ночь.

— Принято, — усмехнулся он. — Экспедиция к бабушке в отставке.

— Эй, — возмутилась Мила, ткнув его в бок, — она, между прочим, не в отставке. Просто выборочная активность.

Они оба рассмеялись, и вечер за окнами стал казаться ещё теплее.Они сидели рядом, прижавшись плечами, и, сами того не замечая, уже смотрели в будущее вместе.

Казалось, всё впереди будет таким же: плед, бокалы, весна за окнами и двое влюблённых в одном доме.

Но судьба, как это часто бывает, уже сделала свой шаг вперёд и приготовила для них совсем другие планы.