Глава 35

XXI век, 25 апреля 2019 года

Новороссийск

Когда Мила выбежала на крыльцо, воздух уже дрожал. Пространство начинало разворачиваться не резко, а будто медленно срывалось с реальности, как старая обивка, отставшая от стены. Сначала появилась лёгкая рябь на стенах дома, потом тонкий гул в ушах, а за ним — ощущение, которое чувствуется кожей.

Она шла быстро, почти бежала. Руки вытянулись вперёд, пальцы собирали силу, и каждый шаг становился всё тяжелее. Земля под ногами дрожала, воздух уплотнялся, как стекло перед ударом. Абрикосовые ветви у калитки выгибались, хотя ветра не было. Всё живое в саду будто затаило дыхание.

Во дворе, всего в нескольких метрах от террасы, стояли Маринка и Серёга. Она обнимала его, что-то говорила едва слышно, почти беззвучно. Он молчал. Глаза уже потемнели, стали пустыми. Он чувствовал приближение и понимал, что выбора больше нет.

— Прости, — сказал он, ровно, без интонации.

Оттолкнул её. Маринка упала на землю, вскрикнула, поползла в сторону. В ту же секунду дверь распахнулась, и Мила вышла.

— Подожди! — крикнул он.

Но она не слышала. Или не хотела слышать.

Сила шла за ней. Плотная, текучая, горячая, она собиралась вокруг, искрилась в воздухе, как над раскалённым асфальтом. Маринка, сидя на земле, пыталась сфокусировать взгляд. Мила шла к ним, медленно, неотвратимо. Лицо изменилось. Стало сосредоточенным. Никакой мягкости. Только прищуренный взгляд, напряженные скулы и губы, сжатые в нитку.

Она подняла руки и, одним движением отсекши всё лишнее, высвободила то, что удерживала.

Удар разорвал воздух. Волна силы ударила в Серёгу, подбросила его, швырнула через двор. Его тело врезалось в теплицу, стекло и металл взорвались брызгами, растения полетели вверх, как пепел.

Он поднялся, пошатываясь, и сделал шаг, но второй удар накрыл его сверху. Воздух сомкнулся, стал тяжёлым, почти материальным. Земля под ногами треснула. Мила двигалась без колебаний, каждый шаг был приговором.

Всё вокруг гудело. Треск стекла, ломкий звук веток, визг мелких камешков под ногами сливались в единый шум. Казалось, сама земля отзывалась на её зов.

Илья выскочил на крыльцо, остановился на секунду, охнул. Маринка уже поднялась с земли, но всё ещё не могла понять, что происходит. Перед ними была Мила, но такая, какой её никто не видел. Ни разу. Ни он, ни она.

Она не кричала и не звала. Она просто уничтожала.

— Мила! — крикнул Илья.

Она не услышала.

Серёга, шатаясь, поднялся. В глазах уже не было человека, только решимость и страх. Он схватил с земли ржавый штырь, тяжёлый, с острым краем, и метнул в неё.

Воздух дрогнул. Удар. Хруст — будто ломали ветку. Металл вошёл в плечо, глубоко.

Мила вскрикнула. Впервые. Звук был коротким, негромким, но в нём проскользнуло что-то, от чего по коже Маринки побежали мурашки.

Она опустилась на колени. Рука сама потянулась к ране. Кровь сразу залила ладонь. Штырь торчал, темнея, и тишина, что повисла после, показалась страшнее любого крика.

Илья оказался рядом через секунду. Схватил Милу, удержал, оттянул, рванул штырь, прижимал рану ладонью. Кричал:

— Серёга, твою мать! Остановись! Остановись уже, ты что творишь?!

Но тот не слышал. Он шёл к ним.

Мила подняла взгляд. Маринка стояла, держась за старую яблоню, и смотрела, как магия сворачивается вокруг Милы плотным кольцом. Она всегда хотела увидеть такое — настоящую мощь. Ритуалы были красивы, свечи таинственны, но магия была здесь. В каждом вдохе. В самой земле.

Это был не спектакль. Это была война.

И вдруг она поняла, что ей страшно. Не за себя, за них всех. Потому что во дворе столкнулись две силы, готовые уничтожить друг друга. И никто не знал, за кого держаться.

Илья смотрел на Серёгу и не узнавал его. А Маринка — на Милу. И не могла выбрать. Они оказались между.

Мила поднялась. Не рывком, а будто сама сила подняла её изнутри. Она стиснула зубы, плечо горело, словно в него вбили раскалённый металл, но она не попыталась закрыть рану. Даже не посмотрела на неё. Только бросила короткий взгляд на Илью и мягко, но решительно оттолкнула его. Он схватил её за руку, хотел удержать, но она уже шагала вперёд.

Серёга шёл ей навстречу. Без оружия. Но каждый его шаг был вызовом. Воздух между ними сгущался, словно из невидимого камня складывалась стена. Удары энергии встречались в середине, разрывая пространство вспышками, похожими на искры от раскаленного железа. Всё вокруг будто дышало иначе, с трудом, с перебоями. Сам воздух вибрировал, и казалось, что весь город на миг завис между этими двумя.

Маринка стояла сбоку, прижав руки к груди. Глаза — полные ужаса и невозможного выбора.

Серёга атаковал. Не издалека, не бросая предметы. Он шёл вперёд, и каждый шаг сопровождался глухим взрывом земли под ногами. Мила отбивалась, как будто просто убирала с дороги то, что мешало идти. Одним движением пальцев. Сжатием ладони. Взглядом. Он звал силу рывком, а она лишь раздвигала пространство.

Воздух стал плотным, почти вязким. Мир будто замкнулся в круге их противостояния. И давление на двух свидетелей стало невыносимым.

Маринка почувствовала, как уши наполнились гулом, будто кровь закипала внутри. Её согнуло от ощущения, что грудь не может вдохнуть. Она пошатнулась, вцепилась в яблоню, будто только она и удерживала её от падения. Илья стоял чуть ближе, пальцы свело, дыхание сбилось, а в груди разрасталось ощущение, будто его изнутри давит чья-то тяжёлая ладонь. Он знал: ещё секунда и не выдержит.

И тогда, почти одновременно, они подумали об одном и том же.

Маринка шагнула вперёд, встав между Милой и Серёгой. Подняла руки и закричала:

— Прекратите! Перестаньте! Остановитесь уже, чёрт вас побери!

Илья шагнул следом. Встал перед Серёгой, закрывая собой и Маринку, и Милу.

В этот миг всё застыло. Пространство перестало рябить, но напряжение осталось в воздухе, тугое, готовое прорваться в любую секунду.

Двое бессмертных, каждый из которых шёл по векам, разрывая другого снова и снова, стояли напротив. Между ними — их друзья, их любимые, те, ради кого можно было бы остановиться. И никто не сделал шаг. Потому что никто не был готов задеть того, кто стоял рядом. Ни сейчас. Ни в этом времени.

Мила дышала тяжело, кровь стекала по её руке, оставляя на траве тёмные пятна. Она не замечала. В глазах не осталось боли — только ярость. Тихая, сдержанная, сосредоточенная, похожая на дыхание пламени перед взрывом.

Серёга стоял напротив, не говоря ни слова. Он смотрел прямо в глаза Илье, спокойно, без вызова. В нём не было ни привычной иронии, ни бравады, только усталость, глубокая, как вечность. Усталость сотен лет.

Потом он усмехнулся — коротко, хрипло, как человек, переставший верить даже себе.

— Ну давай, Анна. Или Мила. Или кто ты там теперь. Убей меня. Прямо здесь. Как всегда хотела.

Он шагнул вперёд, прихрамывая. Илья попытался встать крепче, перекрывая путь, но Серёга лишь покачал головой и спокойно обошёл. Маринка сделала шаг в сторону, но осталась между. Он не смотрел на неё. Только на Милу.

Её дыхание стало резким, коротким. Лицо застыло, словно высечено из камня. Руки дрожали не от боли — от силы, сдержанной до предела.

Серёга остановился. Его глаза были тёмными, почти бездонными. Он говорил ровно, без эмоций, как человек, которому больше нечего терять.

— Знаешь, как про тебя говорят? Что ты никого никогда не полюбишь. Что ты просто не способна на это. Я слышал это в каждом времени, в каждом веке, от всех, кто пережил встречу с тобой. Только ты всегда винила меня.

Он стоял в метре от Маринки, но не отводил взгляда от Милы.

— Двести лет я провёл во французской тюрьме. Прикованный цепями к камню. Потому что у тебя не было оружия. Ты знала, где я, но не пришла. Ни разу. Хоть раз заглянуть в моё лицо. Великая Тень, великое Зло, да? Так ты меня называла. А знаешь, кто я, Анна?

Он сделал ещё полшага.

— Я тот, кого твой драгоценный Ярослав послал за тобой. Я должен был тебя спасти. Я умер, пытаясь тебя спасти.

Он чуть развел руки в стороны. Как бы извиняясь, но в жесте было больше злой насмешки.

— Думаешь, ты праведная? Мученица? Ты гнала меня по миру столетиями, желая уничтожить. Вся твоя жизнь — охота на меня. Ты разрушала всё, к чему прикасалась, прикрываясь идеей мести. Всё, что я хотел, никогда не имело для тебя значения. Я бросал людей, любимых, детей, дом. Из-за тебя.

Он обошёл Маринку и остановился перед Милой. Глядел в упор, почти не дыша.

— Ну так давай. Убей меня. Только ты не получишь ни свободы, ни сына. О да, я знаю, зачем ты это делаешь. Но я всегда буду рядом. Пока есть ты. Ты не зря называешь меня своей Тенью.

Мила подняла руку, сжимая окровавленный штырь. Металл тяжело лежал в ладони, рука дрожала не от слабости, а от ярости, которую она сдерживала последние века. В её взгляде не осталось ни сомнений, ни сожаления. Она смотрела на него, как на источник всего, что сломало ей жизнь. Шаг. Ещё шаг.

Маринка бросилась вперёд, схватила Милу за руку, удержала. Голос дрожал, но звучал как удар:

— Мила... Зло нельзя победить злом.

И в этот миг что-то оборвалось. Что-то в ней вывернулось наизнанку. Словно вся сила, что держала её последние столетия, вдруг осела в груди. Пустотой. И откуда-то — прямо в ухо — прозвучал голос. Материнский. Родной.

Не только сила даёт тебе право идти.

Мила застыла. Пальцы разжались. Штырь с глухим звоном упал на землю.

Мила обвела взглядом всех. Маринку, что всё ещё держала её руку. Серёгу, стоявшего перед ней, готового умереть. Илью, смотревшего с печалью, в которой было больше любви, чем страха. Потом перевела взгляд дальше, туда, где свет и тень переплетались у края двора.

Там стояли они. Жива. Перун. Лада. Её мать. И сын. Ещё совсем малыш. Всё ещё живой. Он смотрел на неё, просто смотрел, будто знал, что сейчас произойдёт. Жива кивнула едва заметно, подтверждая: путь найден.

Серёга проследил за её взглядом. Увидел. Понял. Тихо произнёс:

— Они выбрали тебя… потому что ты была матерью.

Слова прошли сквозь неё, как лезвие, рассекли грудь, живот, саму душу.

Мила сделала шаг и сломалась.

Слёзы хлынули внезапно, будто кто-то разорвал невидимую плотину. Она упала на колени и закричала — не как женщина, как зверь, вырвавшийся из капкана слишком поздно. Кричала в голос, захлёбываясь, хрипя, без удержу. Тело содрогалось, руки вгрызались в землю, цепляли траву, словно искали способ провалиться сквозь неё, исчезнуть, уйти вглубь.

Илья шагнул к ней, но Серёга удержал, положив ладонь на плечо.

— Дай ей время. Она наконец-то поняла.

Мила рыдала, уткнувшись лицом в землю. Каждый всхлип рвал из неё столетия. Столетия гнева, одиночества, боли и мщения. Это был не просто плач. Это был конец.

Или начало.