Глава 40

XXI век, 2 мая 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Илья вернулся домой. Закрыл дверь, оперся на нее, прикрыл глаза, пытаясь выровнять дыхание. Тишина квартиры ударила по ушам, слишком громкая после шороха леса, треска веток под ногами, мелкого дождя, бьющего по листьям.

Маринка встретила его в коридоре. Лицо у неё было заплаканное, глаза красные, руки дрожали. Она стояла, прижимая к груди небольшой конверт, как будто это был последний якорь, что удерживал её на плаву.

— Она... — начала она, но голос сорвался. Она сглотнула, мотнула головой, сделала шаг к нему, протянула руку. — Это... Она попросила передать.

Илья замер на мгновение. Взял письмо, почувствовал под пальцами шершавую поверхность бумаги, слегка помятую, как будто его держали слишком долго, как будто боялись отпустить. Маринка посмотрела ему в глаза, дрогнула губами, сделала неровный вдох.

— Я... я не могу... — сказала она, сдавленно, едва слышно. — Прости... я не могу остаться.

Илья ничего не ответил. Только кивнул. Понял её. И смотрел, как она спешно натягивает куртку, шарф, как ее пальцы дрожат, как она спотыкается на выходе и хлопает дверью, не оглянувшись. Тишина накрыла квартиру, как тяжёлое одеяло. Мертвая тишина. Только шум дождя за окном да приглушенное гудение холодильника.

Он медленно опустил взгляд на конверт, увидел её аккуратный почерк, тонкие, вытянутые буквы его имени.

Потом медленно прошёл в гостиную, сел на диван. Положил конверт на колени. Провёл пальцем по краю, разрывая бумагу, осторожно, словно мог пораниться. Вытянул сложенный вдвое лист, развернул его, увидел первые строки, и его руки задрожали.

Письмо пахло ею. Теплый, немного терпкий запах трав, которым всегда пахла её кожа. Он вдохнул этот аромат, закрыл глаза, сжал пальцы на бумаге, сдерживая подступающие к горлу рыдания. Потом сделал глубокий вдох, развернул лист до конца и начал читать.

Илья,

я пишу это письмо, потому что не смогла сказать тебе всё в лицо. У меня просто не хватило смелости. Ты заслуживаешь правды, а я слишком боялась увидеть в твоих глазах то, что не смогу вынести.

Я получила бессмертие из-за любви. Из-за страха потерять сына, который был для меня всем. Когда я просила защиты у богов, я думала, что делаю это ради него. Но они знали, что я совершаю эту жертву не только ради сына, но и ради себя. И они дали мне бессмертие, зная, что когда-нибудь я пойму, что этот договор требует самой высокой цены.

Бессмертие — это не дар, а испытание. Это вечное напоминание о том, что всё, что ты любишь, ты когда-нибудь потеряешь. И только теперь я поняла, что вернуть силу можно только через любовь. Ту самую, ради которой я когда-то вступила на этот путь. Ту самую, что я обрела в тебе.

Я не знаю, сколько времени пройдёт, прежде чем ты откроешь это письмо. Но если ты читаешь его, значит, всё уже закончилось. И я хочу, чтобы ты знал: ты сделал меня живой. Ты дал мне то, что казалось для меня больше недоступно — любовь. Я никогда не говорила тебе, как сильно люблю тебя. И теперь, когда я знаю, что уже вечером меня не станет, я жалею об этом больше всего. Жалею, что не сказала тебе эти слова в тишине комнаты, когда могла коснуться твоих волос, почувствовать твоё дыхание, услышать твой голос. Жалею, что не смогла показать тебе свою любовь так, как ты показывал мне свою — простыми прикосновениями, взглядом, тихим шепотом в темноте. Ты был тем, кто заставил меня вспомнить, что такое жить. Что такое дышать. Что такое любить.

И я не знаю, как мне отпустить тебя, как перестать мечтать о том, чтобы провести с тобой всю жизнь.

Прости меня за то, что я оставляю тебя. За то, что я прошу тебя стать тем, кто остановит мое сердце. За то, что я прошу тебя сделать то, что никто не должен делать. Если бы я могла выбрать, я бы выбрала кого-то другого. Но судьба жестока. И если я чему-то научилась за свои века, так это тому, что от неё не убежишь. И я больше не хочу бежать.

Я надеюсь, что Серёга переживёт эту ночь. Надеюсь, что он всё ещё будет рядом с тобой. Я не знаю, что будет с ним, но мне бы хотелось, чтобы у тебя остался хотя бы один друг. Пусть даже такой странный, сложный, как он. Я надеюсь, что ты будешь помнить обо мне не как о той, кто оставила тебя, а как о той, кто любила тебя всем своим сердцем, даже если оно билось слишком долго.

Ты должен жить. Жить за нас обоих. Найти ту, кто полюбит тебя так, как ты этого заслуживаешь. Не прячься в моей тени. Не превращай свою жизнь в вечное прощание. Я хочу, чтобы ты был счастлив.

Когда меня найдут, к тебе придёт полиция. Ты должен будешь общаться со следователем Андреем Лесковым. Он всё знает. Он сделает так, чтобы ни ты, ни Маринка никогда не попали в это дело. Просто передай ему небольшую сумку из моего гардероба. Синяя, с потертыми краями. В ней будет полтора миллиона рублей. Отдай их Андрею. Он позаботится о том, чтобы ваши имена остались чистыми.

После майских праздников к тебе придет нотариус. Он огласит мое завещание. Я оставляю тебе всё, что у меня есть. Я позаботилась обо всех, кто остался. О тебе, о Маринке, о Сергее, о бабе Вале. Я сделала всё, что могла, чтобы вас защитить.

Прощай, Илья. Ты был моей самой большой любовью. Ты был всем, о чём я мечтала, когда впервые увидела твой взгляд. Ты был всем, что я хотела удержать в этой жизни. Ты был тем, ради кого я могла бы прожить еще тысячу лет, если бы это дало мне шанс еще раз почувствовать твоё дыхание на своей коже.

Живи, Илья. За нас обоих.

С любовью, Мила.

Он долго сидел на диване, не двигаясь, сжимая письмо в руках. Его пальцы дрожали, взгляд был прикован к знакомому почерку, и казалось, что время замерло, как тогда, в ту последнюю ночь, когда она лежала рядом, прижимаясь к его груди. Он перечитывал каждое слово, вчитывался в каждую строчку, будто искал в них спасение. Как будто надеялся, что она шутит, что это всё какой-то дурацкий, жестокий розыгрыш. Но буквы не дрожали, не расплывались. Они были четкими, как её голос, как ее дыхание, как её руки, касавшиеся его в темноте.

Он медленно положил письмо на журнальный столик, рядом с недопитой кружкой кофе, и уставился в одну точку. Дыхание стало частым, прерывистым. В горле застрял крик, не высвобожденный, не отпущенный, как сломанная струна, что не может больше вибрировать.

Мягко взял в руки её кружку — ту самую, недопитую, с тёмным ободком на дне. Сделал несколько шагов в сторону кухни, замер у раковины, оперся руками о холодный металл, наклонил голову. Мышцы напряглись, суставы ныли от напряжения, в груди что-то сжалось так сильно, что ему показалось, что сердце вот-вот разорвётся.

Пальцы сжали фарфор так сильно, что костяшки побелели. Он сжал зубы, повернул кружку в ладони, ощутил холодный край, тёмные трещины, которые появились ещё до её смерти. И вдруг, стиснув её ещё крепче, резко ударил об край раковины. Осколки брызнули на плитку, несколько отлетели в сторону, ударившись о пол с глухим стуком. Глухая боль от удара отдавалась в пальцах, но он не отпустил осколки, а наоборот, сжал их сильнее, как будто через эту боль мог вернуть её.

Он поднял взгляд на полки — засохший букет в стеклянной вазе, баночки с пряностями, сахарница, мелкие вещи, что казались такими важными, пока она была здесь. Он смахнул их одним резким движением, ваза ударилась о плитку, разлетелась десятками мелких осколков, крышки баночек звякнули, сахар рассыпался белым пятном по серой плитке.

Этого было мало.

Он развернулся, вернулся в гостиную, взгляд упал на фотографии, что висели на стене. Их лица, их мгновения. Он шагнул к обеденному столу, схватил стул, пальцы сжались так сильно, что суставы побелели. С силой бросил стул в стену. Рамки с фотографиями посыпались вниз, стекло разлетелось осколками, старые снимки упали на пол, лица, когда-то живые, замерли среди острых краёв, как забытые призраки.

Илья шагнул к книжному шкафу, смахнул книги, папки, альбомы, коробки с мелочами. Страницы полетели веером, корешки треснули, бумаги, что когда-то аккуратно складывала Мила, разлетелись по полу, как перья убитой птицы.

Он схватил подушку с дивана, отбросил её в сторону, сам диван сдвинул так резко, что ножки заскрипели по полу, оставив глубокие борозды. Настольная лампа ударилась о край полки, накренилась, стекло треснуло, и лампа упала, разбилась, осыпав пол осколками.

И когда сил больше не осталось, когда воздух в лёгких стал гореть, когда комната превратилась в хаос, он рухнул на колени. Ладони упёрлись в холодный паркет, голова склонилась, плечи задрожали. И крик вырвался из его груди — протяжный, раздирающий, глухой. Крик, в котором было всё: боль, отчаяние, любовь, страх, потеря. Крик, который невозможно было остановить, как невозможно остановить воду, рвущуюся через треснувшую плотину.

И в этот момент мир для него рухнул.