Глава 39

XXI век, 1 мая 2019 года

Москва, ул. Знаменка

Мила открыла глаза. Потолок в её спальне был залит мягким утренним светом, что пробивался сквозь плотные шторы. Рядом тихо, размеренно дышал Илья. Его лицо было спокойным, расслабленным, он крепко спал, и она на мгновение замерла, наблюдая за ним. Потянулась, хотела коснуться его лица, провести пальцами по щетине на его щеке, но остановилась. Лучше оставить его таким, безмятежным, спокойным, не разбудить раньше времени.

Она осторожно села на край кровати, задержала дыхание, будто боялась, что один неловкий звук может разрушить этот короткий миг тишины. Её ноги коснулись холодного паркета, и она зябко передернула плечами, потянулась за пледом, но остановилась. Тёплый кокон уюта — это не для сегодняшнего дня.

Она прошла на кухню, накинула на плечи старый шерстяной кардиган и поставила воду на плиту. Автоматическими движениями засыпала кофе в турку, дождалась, когда вода зашипела, подняла пенку и залила темную жидкость в свою любимую фарфоровую чашку. Подняла её к губам, но не отпила. Долго смотрела, как пар медленно поднимается, закручивается тонкими нитями, будто сама жизнь убегала, не оставляя за собой ни следа, ни тени.

Сегодня день ее смерти. День, который она ждала сотни лет. День, который теперь хотела бы отдалить как можно дальше.

Сила внутри нее бурлила, смешивалась, словно два противоборствующих течения, завихряясь, давя на кости, наполняя мышцы напряжением. Она чувствовала, как серёгина половина силы отзывается, как рвётся наружу, как толкает её вперёд, подгоняет к финалу. Но она пока держала её в узде, не давая выйти наружу, не позволяя затмить собственную волю.

Она поставила чашку на край стола, обвела взглядом квартиру, которая так и осталась наполненной воспоминаниями: его рубашка на спинке стула, пара бокалов на подоконнике, стопка книг в углу. Два мира, переплетённых в одном пространстве. И всё это скоро исчезнет.

Оставив чашку на столе, Мила прошла в свой кабинет, вытащила лист А4 из принтера, долго сидела, глядя на него, чувствуя, как ручка тяжелеет в руке. Потом вздохнула, склонилась над столом, и чернила заскользили по бумаге. Её пальцы дрожали, мысли путались, но слова всё равно ложились строками. Она писала долго, медленно, будто пыталась вылить на этот белый лист всё, что накопилось за века. Всё, что не успела сказать. Всё, что теперь должно было остаться после неё. Потом она свернула их аккуратно, вложила в конверт, запечатала, написала сверху его имя. Провела пальцами по буквам, задержалась на последних, будто пыталась запомнить их, выгравировать в памяти.

Она положила конверт на край стола, выдохнула, посмотрела на фотографии на стене, где они были запечатлены вместе — случайные кадры, спонтанные моменты. Она обвела их взглядом, задержалась на том, где он смеялся, повернув голову к ней. Отвела глаза, смахнула слезу, поднялась, вышла из кабинета, чувствуя, как сердце сжимается, как кости ломит от тоски.

Она услышала, как хлопнула дверь спальни, как шаги Ильи направились в сторону ванной, как зашумела вода. Она стояла у окна, чувствуя, как её сердце сжимается, как дыхание сбивается. Ей хотелось уйти, закрыться в мастерской, забыться в книгах, заклинаниях, забыть, что сегодня последний день. Но потом вспомнила, что не хотела бы проводить последние часы не с ним. Улыбнулась, выдохнула, повернулась и скользнула следом за ним в ванную.

Он стоял под горячими струями воды, глаза закрыты, голова наклонена вперед, а руки уперты в холодную плитку. Мила подошла, осторожно коснулась его плеча, провела ладонью по спине, почувствовала, как он вздрогнул, напрягся, но не отвернулся. Она скользнула к нему, обняла, прижалась лицом к его влажной коже, провела губами по позвоночнику, чувствуя, как его дыхание сбивается, как руки сжимаются в кулаки.

— Не отпускай меня, — прошептал он, не открывая глаз. — Ещё немного.

Она не ответила, просто крепче прижалась, коснулась его губ, провела ладонями по его плечам, груди, животу, чувствуя, как он дрожит под ее прикосновениями. Её губы нашли его, и они остались под душем, забыв о времени, забыв о страхах, забыв о том, что впереди.

Маринка пришла ровно в половину седьмого. Мила сама написала ей время, короткое сообщение — «18:30». Когда дверь открылась, они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Маринка тут же отвернулась, сцепила пальцы на ремешке сумки, будто старалась удержаться от рыданий.

— Серёга тоже меня выгнал, — пробормотала она, входя в коридор. — Сказал, что не хочет, чтобы я видела его таким.

Мила кивнула, прикрыла за ней дверь, сделала шаг назад, пропуская подругу в прихожую. Маринка тяжело вздохнула, стянула ботинки, прошла в гостиную, остановилась на пороге, не зная, куда себя деть.

Илья появился из спальни, уже одетый, но с таким же потерянным, пустым взглядом. Он задержался в дверях, встретился глазами с Маринкой, потом перевёл взгляд на Милу, на секунду замер, будто не верил, что всё это происходит на самом деле.

Он шагнул к Маринке, достал из кармана телефон, протянул ей:

— Держи.

Маринка молча взяла телефон, убрала его в карман, сжала пальцы в кулаки, всё ещё не поднимая глаз. Мила смотрела на них, сжимая зубы, пытаясь не показать, как сильно её трясло.

Илья медленно повернулся к ней, их взгляды встретились. На мгновение время замерло, комната сжалась до маленькой точки, в которой были только они двое. Он медленно шагнул к ней, обнял крепко, так, что у нее перехватило дыхание.

— Встретимся у шоссе, — прошептала она ему, прижимаясь к его щеке, чувствуя, как его руки сжимаются на её спине, как он дрожит, как его дыхание становится прерывистым.

Илья кивнул, задержал дыхание, медленно выдохнул, наклонился, коснулся губами её виска, потом шеи, замер на мгновение, словно хотел запомнить каждый её вдох. Она чуть отстранилась, не выдержала, прижалась губами к его шее, вдыхая его запах, стараясь удержать этот миг как можно дольше. Потом разжала пальцы, отпустила его, сделала шаг назад.

Илья замер, посмотрел на неё в последний раз, потом отвернулся, резко открыл дверь, вышел, не оглядываясь, оставив после себя холодное, звенящее эхо.

Мила стояла несколько секунд, прислонившись к косяку, чувствуя, как её сердце бьётся так громко, что, казалось, его было слышно на всю квартиру. Потом глубоко вздохнула, выпрямилась, вернулась в гостиную.

Маринка всё так же сидела на диване, сгорбившись, сцепив пальцы, глядя в пол. Мила остановилась напротив, провела рукой по её плечу, почувствовала, как подруга вздрогнула, подняла на неё покрасневшие, заплаканные глаза.

— Слушай внимательно, — начала она, стараясь говорить ровно, без дрожи в голосе. — Как только я позвоню на телефон Ильи, оставлю голосовое — это будет сигналом. Ты должна взять его телефон и свой. И через несколько минут начать звонить мне. Не сразу, не в тот же момент — дай ему время. Потом начни набирать. Сначала с одного телефона, потом со второго. Пусть будет ощущение, что вы оба ждете.

Маринка кивнула, сглотнула, провела ладонью по лицу, стирая слёзы.

— Вот, — Мила протянула ей конверт. — Это для него. Передай, когда он вернётся. У меня не хватило смелости сказать ему это в лицо.

Маринка взяла конверт, дрожащими руками, прижала к груди, будто это было что-то бесконечно ценное.

— А это передашь Алексу, — Мила шагнула к шкафу, достала большую коробку, поставила ее на столик. — Ему понравится.

Маринка снова кивнула, нервно сглотнула, провела ладонью по коробке, будто проверяла, что это не сон.

— И ещё кое-что, — добавила Мила, доставая из шкафа другую коробочку, поменьше. — Тут всё, что тебе понадобится для твоего колдовства. И дом в Казани и в Вологде я оставляю тебе. Подарок. И... съезди в Париж летом, исполни свою мечту.

Маринка замерла, смотрела на неё широко распахнутыми глазами, будто не верила, что это правда.

— Мила... — начала она, но голос дрогнул, сломался, и она снова прижала коробочку к груди, всхлипнула, опустила голову.

Мила погладила её по волосам, выдохнула, посмотрела в сторону окна, где за стеклом уже сгущались сумерки.

— Просто... сделай, как я прошу, — повторила она. — Всё будет хорошо.

Она на мгновение замерла, потом чуть отстранилась, посмотрела Маринке в глаза, провела пальцами по её щекам, вытерла слёзы.

— И, кстати, — попыталась улыбнуться, чувствуя, как собственное сердце сжимается в комок, — весь мой гардероб теперь в твоём распоряжении.

Маринка чуть всхлипнула, покачала головой, но губы её дрогнули, будто хотела улыбнуться.

— Лучше бы у меня была подруга, — прошептала она, отворачиваясь, стирая слёзы тыльной стороной ладони.

Мила чуть нахмурилась, но всё же провела рукой по её плечу, слегка сжала.

— Я тоже, — тихо ответила она, отворачиваясь, чтобы Маринка не видела, как дрогнули её губы.

Она сделала шаг назад, прошла в коридор, остановилась, коснулась стены, почувствовала, как под ногами слегка дрожит пол, как воздух в комнате становится густым, плотным, как её сила начинает подниматься, готовясь к последнему рывку.

Время уходило. Всё, что осталось — это несколько часов.

Мила ехала по вечерней Москве, не включая музыку. Шоссе впереди мерцало огнями, фары встречных машин размывались в легкой дымке, и каждая мелькнувшая в потоке машина казалась ей фантомом, отражением её собственной души — проносящейся мимо, без остановок, без шансов на возврат. Внутри было пусто, как перед долгим, неизбежным прыжком в воду. Она сжала руль чуть крепче, глубоко вздохнула, отметила, как неоновые огни витрин растягиваются по стеклу в бесконечные полосы.

Через двадцать минут она выехала на Щелковское шоссе, свернула к Акуловскому водоканалу, к месту, где когда-то были дачи, а теперь — только узкие тропинки, протоптанные рыбаками и любителями тихих прогулок. Машина Сереги стояла в тени старых сосен, чуть в стороне от дороги. Илья прислонился к капоту, сцепив руки перед собой, и смотрел на неё так, будто видел в последний раз. Она тихо посигналила, он коротко кивнул, сел в машину, включил фары, и они двинулись дальше.

Она вела машину уверенно, не сбавляя скорости, хотя дорога становилась всё хуже, асфальт сменился гравием. Ветки кустов царапали двери, и звук этого шороха был, как шепот старых духов, что знали, зачем они здесь. у невысокого домика водоканала — одинокого строения с узкими окнами. Вокруг не было ни души, только дальний шелест деревьев и приглушенное журчание воды.

Мила припарковалась первой, заглушила двигатель и вышла, бросив короткий взгляд на свет фар Серегиной машины. Илья остановился рядом, хлопнул дверью, провёл рукой по волосам, медленно вдохнул сырой, прохладный воздух. Мила встретилась с ним взглядом, кивнула, затем накинула ремень сумки на плечо и двинулась по узкой гравийной дороге, что тянулась вдоль канала. Илья последовал за ней, шагал медленно, пытаясь унять дрожь в руках. В голове стучало: "Не сейчас. Не сегодня. Еще хоть немного." Но с каждым шагом реальность всё больше вгрызалась в его сознание.

Он злился. На неё, на себя, на всё, что привело их сюда. Злился на то, что когда-то сам начал эти поиски, что нашел её фото, что погнался за призраками прошлого, которые лучше было оставить мёртвыми. Если бы он просто смирился, если бы принял её тайну без вопросов, возможно, она осталась бы с ним дольше. Возможно, они ещё встретили бы осень вместе. Возможно, всё было бы иначе.

Но больше всего он злился на то, что именно ему выпала роль того, кто должен остановить её сердце. Того, кто должен стать последним в её долгой, бесконечной жизни.

По пути она начала выбрасывать вещи из сумки — пустой кошелёк, связку ключей, пачку салфеток, зарядный кабель. Они падали на влажную землю, утопая в траве, оставляя за собой странную, тихую дорожку. Потом она остановилась, глубоко вдохнула, подпрыгнула несколько раз, проверяя, что её дыхание звучит сбивчиво, как после бега. Достала телефон, быстро набрала номер Ильи, поднесла трубку к уху.

— Я уже бегу домой, — сказала она дрожащим голосом, стараясь придать ему нотки испуга. — Получились потрясные фото, но мне кажется, что за мной кто-то идёт.

Она сбросила звонок, отбросила телефон в высокие кусты у обочины, поправила ремень сумки и двинулась дальше, не оглядываясь. Илья шёл за ней, чувствуя, как кровь пульсирует в висках, как мышцы напрягаются, как каждая ее вещь на земле ударяет его болью. Он почти не осознавал, что происходит, как его ноги сами ведут его вперед, как он продолжает двигаться, несмотря на каждую клетку тела, кричащую "стоп".

Илья видел всё это, но не остановил её. Сдерживался, крепко сцепив зубы, чувствуя, как внутри что-то медленно, но неотвратимо ломается. Он просто шагнул дальше, настиг её, когда они вышли на небольшую поляну, где ветер шевелил длинные стебли травы, где деревья стояли так близко, что казались стенами старой крепости.

Мила остановилась посреди поляны, замерла, медленно обернулась к нему. Её лицо было спокойным, но глаза — полны чего-то странного, почти невесомого, как последний вздох. Она достала из сумки свёрток, развязала его, и в её руках оказался нож Серёги — длинный, узкий, с потемневшей рукоятью. Она держала его аккуратно, словно знала, что это — последнее, что её руки когда-либо обнимут.

Она отбросила сумку в сторону, повернулась к Илье, сделала шаг вперёд. Он замер, сжал кулаки, не в силах отвести взгляд от её лица.

— Я не могу, — прошептал он, чувствуя, как горло сжимается, как ноги налились свинцом. — Я не могу этого сделать.

Она шагнула ближе, накрыла его руки своими, заставила взять нож. Он вздрогнул, почувствовал холод металла, шероховатость ткани, которой была обмотана рукоять.

— Ты можешь, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза. — Я сделаю всё сама. Просто держи.

Он сжал рукоять сильнее, чувствуя, как его пальцы дрожат. Она провела ладонью по его щеке, наклонилась ближе, её дыхание коснулось его губ, и он невольно закрыл глаза, пытаясь удержать это ощущение, запомнить его, сохранить навсегда.

— Слушай внимательно, — прошептала она, опираясь грудью на лезвие, чувствуя, как острие упирается в её сердце. — В следующем году будет эпидемия, я не знаю какая, но знаю, что точно будет. Люди будут прятаться за масками, бояться друг друга. Береги себя. Береги Маринку. И не печалься обо мне. Живи дальше. Ты должен жить.

Илья не мог выдавить ни слова, просто стоял, зажмурившись и сжимая нож, чувствуя, как лезвие медленно, неумолимо входит в её грудь, как её дыхание становится все более прерывистым, как её руки сжимаются на его плечах, как её тело начинает дрожать.

— Я люблю тебя.

И, закрыв глаза, надавила собой на лезвие, которое вошло в её грудь с мягким, хрустящим звуком, погружаясь глубже, пронзая её сердце. Её пальцы ослабели, плечи дрогнули, она вздохнула, как будто последний раз набрала в лёгкие воздух, и Илья почувствовал, как её руки соскользнули с его запястий.

Он не открыл глаза. Сделал шаг назад, забрав тряпку, развернулся и пошёл обратно по тропе.

Начался мелкий дождь. Капли стучали по ветвям, стекали по его лицу, смешивались с горечью на губах. Воздух стал плотным, холодным, казалось, что сами деревья затаили дыхание. Каждый шаг эхом отдавался в промокшей земле, каждый вздох становился тяжелым, почти осязаемым, будто природа оплакивала его потерю, чувствуя, как сердце с каждым шагом разбивается всё сильнее.