Глава 38

XXI век, 27–30 апреля 2019 года

Москва

Баба Валя стояла на крыльце, упрямо выпрямив спину, сжав руки в крепкие кулаки. Мила вышла последней, остановилась перед ней, всмотрелась в морщины, в строгие глаза, в сжатые губы. Словно пыталась запомнить каждую черту, каждую линию, каждый изгиб знакомого лица. Баба Валя качнула головой, прищурилась, приглядываясь к чему-то в её взгляде, и вдруг потянула Милу к себе, стиснув так крепко, что у той выдох сбился.

— Ты там давай, — прошептала старуха, обхватив её руками, — не делай глупостей. Если что — звони. И не смей бросать меня одну на старости лет.

Мила сжала её в ответ, почувствовала, как пальцы Вали дрожат, как натянулись её плечи, как напряглась вся эта маленькая, но такая сильная женщина, которая знала ее дольше всех. И тихо, почти неслышно, прошептала:

— О тебе позаботятся. Дом и счёт скоро перейдут в собственность. Не ори на адвоката, ладно?

Баба Валя дёрнулась, чуть отстранилась, заглянула Миле в глаза и крепче сжала её плечи, хотела что-то сказать, но не смогла. И вместо слов просто поцеловала её в висок — резко, почти болезненно. А потом развернулась и, всхлипнув, скрылась за дверью.

Мила замерла, посмотрела на закрывшуюся дверь, опустила плечи, выдохнула. Внутри что-то дернулось, но она быстро подавила этот порыв. Пробормотала тихо:

— Прощай, баба Валя.

И шагнула к машине, где уже ждали остальные. А баба Валя за дверью пустила кроткую слезу старой советской женщины, понимая, что в этом доме разбились сразу пять сердец, в том числе и ее собственное.

До Краснодара они доехали в полной тишине. Машина мчалась по пустой трассе, фары выхватывали из темноты изгибы дороги, редкие указатели, облетевшие деревья. Илья сидел впереди, Серёга и Маринка сзади. Маринка, обычно болтающая без умолку, молчала, уставившись в окно, сжимая руки на коленях. Серёга время от времени закуривал, открывал окно, выпускал дым в ледяной поток воздуха и снова замолкал. Мила крепче сжимала руль, пытаясь не думать, не чувствовать. Но холод в груди всё равно рос, затягивая сердце тугой пеленой. Она знала, что это прощание не только с домом, но и со всем, что когда-то было ей дорого. И даже молчание вокруг, густое, вязкое, не могло скрыть от нее эту мысль.

Самолет забрал их через три часа. Летели тоже молча. Маринка прислонилась к плечу Серёги и закрыла глаза, не зная, как реагировать на всё, что произошло. Серёга сидел прямо, руки сложены, взгляд устремлён вперёд. Илья даже не смотрел в сторону Милы. А Мила смотрела в окно, видела облака, переливающиеся серебром в свете заходящего солнца, и чувствовала, как сердце стучит медленно, глухо, отсчитывая последние удары.

Когда самолёт коснулся земли в Москве, она выдохнула, посмотрела на яркие буквы названия аэропорта и на мгновение закрыла глаза, молясь о том, чтобы хватило сил дойти до конца. Илья, шедший рядом, почувствовал её дыхание, увидел, как её плечи дрогнули, но не сказал ничего, только крепче сжал ручку чемодана.

Следующие дни прошли как в тумане. Мила делала звонки, встречалась с адвокатами, писала письма, расставляла точки над «i». Её квартира наполнилась бумагами, контрактами, старыми документами. Ей осталось последнее — уйти.

Она позвонила Андрею, своему другу в полиции, и попросила найти дело №26. Тот, слышно было, выпрямился, замер на секунду, потом быстро зашуршал бумагами, что-то пробормотал о недоступности старых архивов, но пообещал перезвонить. Через пару часов его голос был уже другим — глухим, напряженным, с нотками тревоги.

— Всё сделаю, — коротко бросил он в трубку. — Дай мне только пару дней.

Она кивнула, как будто он мог видеть её, пробормотала короткое «спасибо» и положила трубку.

Потом были встречи с адвокатами. Подписывала документы, отдавала распоряжения. Распределила имущество, счета, права на недвижимость. Всё должно было быть сделано правильно. Без вопросов. Без недомолвок. Она не оставляла за собой следов. Как всегда.

А потом были вечера молчания. Ожидания. Телефон звонил часто, но она ждала только одного звонка. От Андрея. Когда он наконец позвонил, она подняла трубку почти сразу, вслушалась в его короткие, сухие слова: "Всё готово". Мила выдохнула. Не с облегчением, а с принятием. Принятием своей судьбы. И сказала ему дату. Без уточнений, без прощаний.

Она молча стояла у окна, глядя на улицу. Москва за стеклом казалась другой — тихой, спокойной, словно не знала о том, что её жители иногда прощаются с ней навсегда. Линии домов, жёлтый свет фонарей, редкие прохожие. Она почти чувствовала, как город дышит, как оживает по ночам. И, возможно, ей только казалось, но она слышала тихий гул машин, шорох шагов по мокрому асфальту, далёкий звон трамвайных путей.

Илья подошёл сзади. Поставил бокалы на подоконник, налил вина. Она услышала лёгкий звон стекла, скрип паркета под его шагами. Он не касался её, просто стоял рядом, смотрел на её отражение в холодном стекле.

— Останься, — сказал он тихо, почти шёпотом. — Просто останься.

Она не повернулась, не взглянула на него. Сделала глоток вина, почувствовала, как горечь обожгла горло, как холодный воздух с улицы обвил её плечи, как пустота разлилась внутри.

— Я бы хотела, — ответила она, не отрывая взгляда от окна. — Но не могу.

Он нахмурился, всмотрелся в её профиль, чуть сжал зубы.

— Почему? — голос его дрогнул, но он удержался. — Почему ты не можешь просто остаться?

Она повернулась, встретилась с его взглядом. На секунду её лицо показалось чужим — слишком твёрдым, слишком закрытым. Но потом она слегка улыбнулась, слабо, почти незаметно, вспоминая что-то далёкое.

— Ты дал мне то, чего у меня никогда не было, — сказала она, осторожно ставя бокал на подоконник. — Ты дал мне смех, когда я уже не знала, как это звучит. Дал мне тепло, когда я привыкла к холоду. Ты дал мне дом, когда я думала, что навсегда останусь странницей. Ты научил меня быть настоящей. Ты сделал меня живой.

Илья шагнул ближе, провёл пальцами по её волосам, наклонился, касаясь губами её лба. Она не отстранилась. Закрыла глаза, почувствовала, как его руки легли на её плечи, как его дыхание коснулось виска.

— Тогда почему? — прошептал он, почти уткнувшись в её волосы. — Почему ты не можешь остаться?

Она подняла руки, коснулась его груди, почувствовала, как бьется его сердце. Слишком быстро. Слишком больно. И тогда, не разжимая пальцев, просто вздохнула:

— Потому что я не могу выбрать тебя, даже если очень хочу.

Он крепче сжал её плечи, не ответил сразу. Почувствовал, как её дыхание сбивается, как пальцы дрожат, сжимая его рубашку. Она прижалась ближе, провела рукой по его груди, подняла лицо, всмотрелась в его глаза.

— Давай не будем думать о том, что будет завтра, — сказала она тихо, едва шевеля губами. — У нас есть только сегодня.

Она потянулась к нему, коснулась его губ, медленно, осторожно, как будто пробовала что-то забытое, давно потерянное. Он ответил, крепче обнял её, провёл ладонями по её спине, почувствовал, как её тело расслабляется, как напряжение уходит вместе с каждым их прикосновением.

— Знаешь, — прошептал он, на секунду отстранившись, глядя в её глаза, — я часто думаю о том, как мы встретились. Как это вообще получилось? Ты, я, этот город...

Она усмехнулась, качнула головой, её волосы скользнули по его рукам, тёплые, пахнущие травами.

— Случайности не происходят случайно, — ответила она, чуть склонив голову. — Может, ты был мне предначертан.

Она поставила бокал на подоконник, посмотрела на него, словно стараясь запомнить каждую линию, каждый изгиб его лица. Он делал то же самое: вглядывался, словно хотел выучить её черты наизусть, впитать их, не забыть.

Она снова потянулась к нему, поцеловала, словно пыталась сказать что-то без слов, передать всю ту боль, что жгла её сердце. Он ответил, крепче сжал её талию, чуть приподнял, усадил на подоконник, не разрывая поцелуя. Его руки скользнули по её спине, её пальцы забрались в его волосы, и на мгновение время остановилось.

— Не уходи, — прошептал он, наклоняясь к её шее, касаясь губами ее кожи, чувствуя, как её дыхание стало рваным, как ее пальцы впились в его плечи.

Она не ответила, лишь чуть наклонилась вперёд, потянулась к его губам, почувствовала, как его дыхание стало неровным, как мышцы напряглись под её ладонями. Её пальцы медленно скользнули по его плечам, сняли рубашку, ткань мягко соскользнула вниз и исчезла где-то на полу. Его руки прошли по её талии, пальцы сжались, словно он пытался удержать её, не отпустить.

Она провела ладонями по его груди, чувствуя, как его дыхание стало прерывистым. Пальцы скользнули к краю футболки, и она потянула ткань вверх, оголяя его тело. Он поднял руки, позволяя освободить себя от последнего слоя, и футболка упала рядом с рубашкой.

— Не сейчас, — прошептала она, целуя его плечо, проведя губами по груди, ощущая вкус его кожи, тепло, силу. Он выдохнул, погладил её волосы, коснулся затылка, ощущая, как ее дыхание оставляет горячие следы на коже.

Она вновь потянулась к его губам, но не спешила. Целовала медленно, глубоко, вкладывая в каждый поцелуй свою боль, нежность, невыносимую тоску. Он отвечал, всё крепче прижимая её к себе, скользя ладонями по её спине, чувствуя, как ее тело дрожит под его пальцами.

Она чуть отстранилась, взглянула ему в глаза, в которых отразились тревога и желание. Потом резко потянула его ближе за ремень, настойчиво, с неожиданной силой, как будто пыталась притянуть к себе весь его мир. Он выдохнул коротко, сдавленно, его пальцы крепче сжали её талию, и она поняла, что уже не сможет остановиться. Поцелуи стали жаднее, глубже, в каждом из них звучало отчаяние, жажда, желание слиться в одно целое.

Её ноги обвились вокруг него, притянули ближе, почти отчаянно. Она жадно искала его губы, словно хотела запомнить каждый дюйм его кожи, оставить следы своих поцелуев. Он подхватил её, поднял, её ноги всё ещё обнимали его талию, а губы не отпускали его.

Они спотыкались на пути к кровати, но не останавливались, и когда он опустил её на простыни, наклонился к её шее, к плечам, к груди, она выгнулась ему навстречу, её пальцы впились в его спину, словно пытались удержать его, не дать уйти. Она потянула его к себе, прижала крепче, её губы снова нашли его, жадные, глубокие, не сдерживающие ни страсти, ни чувств.

Их тела двигались в унисон, жадно, ритмично, они терялись в этом ритме, не сдерживали ни движений, ни стона, каждый вздох, каждое прикосновение становилось откровением, которое они больше не могли держать в себе. Она качнулась, оказавшись сверху, его руки крепко держали её бёдра, направляя, сжимая их почти до боли, и он снова перевернул её под себя, наклонился к её губам, почувствовал, как ее тело дрожит под ним, как оно отвечает ему на каждом движении.

И когда, наконец, они замерли, сплелись в крепких объятиях, когда их тела еще дрожали, а дыхание не успокаивалось, он так и не отпустил её. Его руки остались на её талии, его губы на её шее. Они молчали, просто дышали вместе, чувствовали, как их сердца бьются в унисон, как тишина заполняет комнату, вытесняя всё, кроме этого момента.

Они лежали, не отпуская друг друга, её лицо было скрыто у него на груди, ее пальцы всё ещё впивались в его плечи. Она закусила губу, чтобы не разрыдаться. Он гладил её волосы, шептал что-то бессвязное, сам не понимая, что говорит, просто чувствуя, что должен удержать ее, хотя бы сейчас, хотя бы ещё миг.

И бессмертная ведьма, что веками искала путь к смерти, впервые была готова отдать всё, чтобы время остановилось.