Глава 15

Маня открыла глаза – и ничего не поняла.

Монитор не мигал курсором перед ее носом, и она почему-то не сидела за письменным столом, а лежала в постели.

…Нет, этого не может быть…

Всегда после «временного континуума» она приходит в себя перед только что записанным текстом. Если нет текста, значит «континуум» сработал вхолостую, а это невозможно. Он открывается только для того, чтобы Маня записывала то, что там происходит!..

Она рывком села в постели и тут же завалилась вбок – так закружилась голова. Незнакомая комната поехала по кругу и вверх, вверх.

Маня закрыла глаза, немного полежала на боку, а потом осторожно поднялась, проверяя, показалось ей или нет.

Не показалось.

Комната была абсолютно чужой.

Постель была абсолютно растерзанной.

Маня была абсолютно голой.

И абсолютно ничего не помнила.

– Где мои вещи? – громко спросила она, почему-то считая, что это главной вопрос.

…Нет, она прекрасно помнила, как Мари ехала рядом с братом по горной тропе и как Дуняша узнала голос, но это происходило с княжной Васильчиковой.

А что в это время происходило с Маней Поливановой?

Да, она тоже приехала на какой-то пикник!.. Ее привезла Ирина, заморившая голодом крошечную собаку Лидо. Следом приехал горячий поклонник Маниной красоты Вадим, привез шампанское, и вся эта затея так быстро и так окончательно надоела Мане, что она полезла от них через кусты и камни на другую поляну!

И, видимо, на той поляне «континуум» тоже сработал! Он открылся и впустил Маню.

Так.

А что было дальше?

Дальше – ничего. Знаменитый пятигорский Провал – только у нее в голове.

Так уже было однажды во время расследования: ее ловко вывели из игры, она проснулась в чужом доме, и они с Волькой тогда разработали и осуществили план побега.

И вот теперь опять то же самое! По второму кругу!

Маня подползла к краю кровати, свесила ноги и немного посидела, держась руками. Голова все еще кружилась, и очень хотелось пить.

Вспоминай, приказала она себе. Ты прекрасно помнишь, что Дуняша узнала голос, и Мари поняла, кто прятался в спальне Юлии Лупеску! Значит, должна вспомнить и что происходило в это время с тобой!..

Ничего. Ни одной мысли.

– Почему я голая? – сама у себя строго спросила Маня. – Кто меня раздевал? Где моя одежда?

И осторожно повернула голову сначала в одну, а потом в другую сторону.

Комната была увешана зеркалами, отделана пластмассовыми завитушками и позолотой. В арку фальшивого камина тоже было вделано зеркало.

– Зачем? – опять спросила у себя Маня.

Кондиционер бодро гудел и время от времени обдавал ее, сидящую на постели, струей холодного воздуха. В эту минуту ей становилось легче.

Нужно собраться с силами.

Ирина привезла ее на поляну, там уже было подано угощение, горел мангал, от которого тянуло синеватым аппетитным дымом. И жарко, солнце сквозь жидкую листву заливало поляну! Вадим достал шампанское и налил бокал. Она выпила, и он еще добавил.

С бокалом в руках она стала обходить заросли, обнаружила между валунами прогал, а за ним еще одну поляну, и полезла туда. «Континуум» открылся, впустил ее, но она уже знала, что, когда она там, ее отсутствия здесь никто не замечает. Словно она не проводит там долгие часы, а исчезает лишь на мгновение.

А дальше всегда оказывалось, что она сидит перед монитором, мигает курсор, и текст написан.

Что происходит в промежутке между «континуумом» и монитором, она не знает.

Только раз было иначе, когда они пришли на лермонтовскую террасу с Раневским. Она тогда вернулась к нему, а не к тексту! И ей страшно хотелось, чтобы он тоже увидел, а он ничего не видел, разумеется.

– Где я?! – почти крикнула Маня. – Чей это дом?!

До нее опять дошла струя холодного воздуха, и она подставила ей лицо.

Она сделала попытку встать на ноги – и поднялась только с третьего раза. Морщась от отвращения, потянула на себя сбитую шелковую простыню и завернулась. Не торчать же в незнакомом месте совсем голой, как в гадком сне!..

Держась руками за плюшевую мебель и завитушки на стенах, Маня добралась до окна и посмотрела.

Никаких воспоминаний. Она не понимала, где находится.

– Проснулась? – вдруг спросили у нее за спиной, и что-то зазвенело. – Вот умница моя!

От неожиданности Маня пошатнулась, схватилась за кресло, чуть не упала.

И потом все-таки упала в это самое кресло, ибо открывшаяся ей картина была поразительна.

На пороге стоял Вадим, тоже абсолютно голый.

Как ни в чем не бывало он повернулся к Мане тыльной стороной и вкатил за собой столик на колесах.

На столике все звенело и дребезжало.

Вадим подкатил столик, нагнулся и припечатал почти потерявшую сознание Маню страстным поцелуем.

Поцелуй голого Вадима вернул Мане способность соображать.

Она пнула его коленкой в уязвимое место, оказавшееся в опасной доступности, вскочила и забежала за спинку кресла, волоча за собой простыню.

Вадим некоторое время матерился, находясь в согнутом положении.

Когда он затих и постепенно распрямился, Маня осведомилась:

– А что это вы дезабилье?.. Прям неловко даже!..

…Она знала за собой такую особенность – в ситуациях критических и страшных она почти не паниковала, мыслила ясно и четко и все время шутила.

Рыдать с подвываниями начинала намного позже.

Это называлось «отложенная реакция», кажется.

Ей показалось, что Вадим сейчас кинется на нее и ударит, но он справился с собой. Несколько раз с силой вздохнул и выдохнул, а потом улыбнулся:

– Ты совсем ничего не помнишь, киска? Нашу первую ночь?.. Я же вчера говорил тебе, что на жаре в таких дозах пить опасно. Но кто ж знал, что тебя с шампанского выносит!

Маня совершенно точно знала, что ни в каких «таких дозах» она шампанское пить не могла – после одного бокала у нее начинал истерически болеть желудок, вот такая проза жизни. Анна Иосифовна, когда в издательстве праздновали выход нового романа, специально заказывала самое мягкое итальянское белое вино и очень много льда. Вино безо льда Маня тоже никогда не пила.

– Вы бы прикрылись, – посоветовала Маня из-за кресла, стараясь сообразить, что ей теперь делать.

– Зачем? – весело удивился Вадим. – Ты все видела и даже трогала!.. И была в восторге!..

…Без штанов, пронеслось в голове у Мани, он совсем не так импозантен, как в них. Да и верх так себе, рыхловат.

– Хочешь кофе? Или лучше шампанского?

И он указал рукой на стеклянный столик. Там был сервирован пошлейший набор: бутылка в ведерке, шоколад, пирожные в бумажных кружевах, кофейник и роза в бокале.

– Что вам от меня нужно?

Он засмеялся:

– Все, что мне было от тебя нужно, я уже получил, киска. Спасибо тебе за ночь, это было…

– Волшебство, – мрачно перебила Маня. – Или колдовство?..

– Ты совсем ничего не помнишь? Как нам было хорошо?.. Я боялся, ты всю улицу разбудишь своими стонами!

…В принципе, можно попробовать дать ему бутылкой по голове. Но без одежды, и хуже того, без очков она далеко не убежит, и вообще непонятно, куда бежать, где она находится.

Нужно постараться выяснить как можно больше. Ему зачем-то нужно это… представление!..

– Где мы? – спросила Маня и подтянула простыню, в которую была завернута.

– У меня дома, киска, где же еще! Нет, мы начали, конечно, в машине, а здесь продолжали всю ночь. Ты шептала мне, что давно не была так счастлива! Что тебя никто так не целовал…

– А моя одежда? Куда вы ее дели? Порвали в порыве страсти?

– Зачем нам одежда, киска? Мы же никуда не собираемся выходить, правда?

…Может, он и не собирался, но Маня намеревалась не то чтоб выходить – выбегать и мчаться, не оглядываясь!..

– Вы привезли меня сюда после пикника? Я была без сознания?

– Ты была изумительно страстной, киска. Ты совершенно меня измотала своими ласками.

– Если вы будете продолжать нести ахинею, я кину в вас кофейником, – мрачно пообещала Маня. – Что вы мне подсыпали и куда? В воду? В шашлык?

– Милая, ничего я не подсыпал, ты и так вся пылала!.. Я понял, как только тебя увидел, что ты будешь изумительна в постели!.. А ты так долго водила меня на длинном поводке.

…На самом деле положение так себе. Разумеется, никакой «ночи любви» не было. Маня давно вышла из подросткового возраста и умела определить признаки, сопутствующие такой «ночи»! Но что задумал этот человек? Держать ее голой в постели?

Зачем?! Зачем?!

А что, если он… ненормальный? Насильник и убийца?! И вот-вот примется резать ее ножом и сдирать кожу?!

Первая волна паники накатила и оглушила ее. Стали мокрыми ладони и застучало в висках.

– Что вам от меня нужно? – повторила она.

– Ничего, – он развел руками прямо над своими причиндалами. Маня очень старалась смотреть только ему в лицо. – Это тебе была нужна ласка и внимание, киска. Я все тебе дал.

– Верните мне одежду и очки.

– Зачем? Мы ведь на самом деле никуда не пойдем, правда?

– За похищение людей в тюрьму сажают.

– Да что ты выдумываешь, глупышка? Никто тебя не похищал! Мы уехали с пикника, все это видели, ты не могла от меня оторваться!.. Или пикник ты тоже не помнишь?..

Вторая волна ударила под дых, остановила дыхание.

…Давным-давно в Тунисе – денег хватило только на Тунис – Маню обожгла медуза. Да так, что кожа потом сходила несколько месяцев! И до сих пор на месте ожога виделись тонкие белые линии, следы щупальцев. Тогда мгновенная и почти нестерпимая боль также остановила дыхание, почти лишила сознания. Маня захлебнулась бы, наверное, если бы ее не вытащил какой-то веселый здоровяк, на глазах у которого она ушла под воду. И когда он вытащил, она не могла дышать, хватала ртом воздух, цеплялась за спасителя и ничего не соображала.

И сейчас на короткое время она почти перестала соображать от страха.

– Нам было так хорошо, киска. И тебе все казалось по приколу! Ты смеялась с моих шуток, мы реально веселились, ну, пока ты не начала меня раздевать. Кофе остыло! Налить? Или водички? Ты любишь с газиками?

…Очень хочется пить, но неизвестно, что выйдет из стакана воды, раз уж подобный кошмар получился из бокала шампанского! Мало ли что туда подсыпано!

Нет, пить она не станет.

Волоча простыню, Маня отошла подальше и села в кресло у стены.

– Вадим, – начала она голосом писательницы Покровской. – Объясните толком, что вам от меня нужно. Про ночь любви не упоминайте, это… это… голимое вранье. Итак?

Он усмехнулся:

– Давай отложим все разговоры, киска. Ну, хотя бы до завтра. А лучше, – тут он зевнул, – до выходных. Ты меня реально вымотала! Я и подумать не мог о таком. А все, знаешь, из-за твоей дебильной стрижки, зачем ты такую носишь? Специально, чтобы мужики на тебя не западали?

Маня тихонько завыла сквозь стиснутые зубы.

Вадим засмеялся.

– Да не переживай ты так, киса! Или чего? Мама заругает? Папа ремня даст?

…Майор Раневский должен, просто обязан сообразить, что с ней случилась беда. Наверняка он утром звонил ей или справлялся на ресепшене, и ему должны были сказать, что Маня не ночевала в отеле, и собака осталась в номере.

Там же еще Волька! Он совсем один и не накормлен! От страха и голода, пес, должно быть, уже с ума сошел.

– Отпустите меня, – мрачно попросила Маня. – Я покормлю собаку и вернусь. Вы же знаете, у меня собака!..

– Да ничего с ней не будет! Я позвоню, и ее привезут.

– Отпустите, или я стану кричать!

– Да сколько угодно, киса. – Вадим налил себе кофе, глотнул и поморщился, видно, и впрямь остыл. – Мы в горах!..

…Только что он сказал, что ее страстные стоны чуть не разбудили всю улицу. Что именно вранье – горы или улица?

– Если вы скажете, что вам от меня нужно, мы сэкономим время, – продолжала она, стараясь как можно дольше это самое время… тянуть. – Выкуп?

Он покатился со смеху, подошел, – Маня вскочила и заметалась, – поймал ее, прижал и стал осыпать поцелуями и мять.

Она молча бешено боролась. Он выламывал ей руки, наваливался всем весом.

Боли она не чувствовала.

Скоро он понял, что так с ней не сладить, и стал душить. Маня захрипела, с ужасом понимая, что свет меркнет и тело перестает слушаться.

Еще чуть-чуть, и все, Мани Поливановой больше не будет. Возможно, останется другой человек, немного на нее похожий, но прежнюю Маню сейчас убьют.

Вместе с ней погибнет целый мир, и княжны Васильчиковой, и Мишеля Лермата не станет тоже.

И не будет никогда.

Она все еще сопротивлялась, когда ее куда-то поволокли, и волокли, кажется, довольно долго.

А может, одно мгновение.

А потом на голову обрушился благодатный поток ледяной вкусной сладкой воды. Вода попадала в рот, Маня глотала, понимая только одно – горло свободно, и она может дышать и пить.

Она стала подставлять голову под струю воды, и особенно истерзанную шею, и вдруг все закончилось.

Она открыла глаза.

Над ней стоял майор Раневский с садовой лейкой в руках.

– Ты меня поливал? – выговорила Маня нечеловеческим голосом.

Он спросил:

– Еще?..

Маня кивнула, и он куда-то пропал.

Его исчезновение было так страшно, что она захрипела, завыла, потянулась за ним, упала, стала подниматься, но тут же вновь оказалась в кресле – он поднял ее и посадил, – и вода опять полилась.

Маня пила, пила, отрывалась, вновь подставляла лицо, опять пила. Вода катилась по спине, по рукам, капала с волос и пальцев.

Раневский аккуратно поставил лейку на стеклянный столик – с него посыпались чашки и бокалы, – скинул с Мани насквозь мокрую простыню и прикрыл сухим полотенцем.

Тут только она сообразила, что все закончилось.

Все закончилось, и она жива.

Все еще жива и все еще она!..

– Ты сейчас только ничего не спрашивай, – предупредил Раневский скороговоркой. – Я найду одежду, и мы поедем.

– Дима, а что случи…?

Он прикрикнул:

– Тиха!..

И она больше не спрашивала.

Он принес ее сарафан и белье, держа телефон плечом возле уха. Знаками велел ей вытереться и одеться, а сам отошел подальше, чтобы не смотреть.

Только разок обернулся и спросил, показав на кучу одежды:

– Сама сможешь?

Торопливо натягивая белье, Маня истово покивала.

Когда она оделась, он подставил ей плечо, она с силой оперлась, с другой стороны какой-то человек в форме крепко взял ее за талию, и они побрели по комнатам, по лестницам, по коридорам и наконец оказались на улице.

Солнце нещадно палило, деревья приятно шелестели, птицы жизнерадостно чирикали.

Маня зажмурилась, на миг подкатила тошнота, но она справилась с собой.

Во дворе теснились машины, ходили люди, всполохи мигалок тонули в жарком мареве. Какие-то женщины в передниках стояли под деревьями, вид у них был напуганный.

– Что здесь было? – спросила Маня, не узнавая собственного голоса. – Войсковая операция?..

Раневский распахнул перед ней сине-белую дверь, усадил, а сам зашел с другой стороны, и машина поехала.

– Дима, поговори со мной.

– Маня, замолчи.

Она вздохнула и пристроилась щекой к его плечу. Когда не приходилось держать голову, шея болела меньше и в горле не так першило.

Какое-то время они летели почти по встречке, распугивая смирных автомобилистов вспышками мигалки и воем сирены, а потом Маня вдруг встрепенулась:

– Только не в больницу, – выговорила она и, напрягшись изо всех сил, подняла голову. – Дима, только не сдавай меня врачам!

Он сбоку посмотрел на нее, взял большой рукой ее затылок и осторожно пристроил обратно на свое плечо.

– Димка, со мной ничего не случилось, я точно знаю. Все обошлось. Меня не насиловали и не били.

– Душили только, – поправил он совершенно равнодушно.

– Ну, не задушили же! – воскликнула Маня с неким подобием энтузиазма. – Послушай, если ты меня сейчас привезешь в военный госпиталь, я умру на пороге.

Подумала и добавила:

– И тебе придется меня похоронить у подножия Машука.

Водитель быстро взглянул на них в зеркало заднего вида и тут же отвел глаза.

– Дима, ты слышишь меня? Я не поеду в госпиталь.

– Мы не едем в госпиталь, – отозвался Раневский. – И не болтай ты, пожалуйста! У тебя горло сломано.

– Сломана может быть нога или рука, – пробормотала Маня совершенно успокоившись. – А, ерунда. Я сто раз ломала… и ничего… срасталось…

Неудержимо захотелось спать, глаза закрывались, и не было никакой возможности их разлепить. Маня какое-то время сопротивлялась, а потом задремала и проснулась от того, что майор осторожно тронул ее за плечо.

Она подскочила в панике, рванулась бежать, ударилась головой о крышу машины, задергала ногами.

– Тише, тише, – быстро проговорил майор. – Все в порядке, я здесь. Выходи потихоньку.

Маня неловко выбралась и огляделась:

– Куда ты меня привез?! Дим, мне надо домой, в отель, мне переодеться нужно и помыться…

– Пойдем-пойдем.

Маня сделала несколько шагов, вдруг поняла и забулькала раненым горлом – засмеялась.

Майор Раневский привез писательницу Покровскую в… ветеринарную лечебницу!..

Они зашли, как водится, со служебного входа. За дверным стеклом уже маячили встревоженная медсестра и доктор Пушкин.

– Майор, – загремел доктор, как только они вволоклись в помещение. – Ты чего, обалдел напрочь?! Я собак лечу, свиней, попугаев! Людей я не лечу!

Глаза его в это время с ног до головы ощупывали Маню.

– У меня помещения нету, рентгена нету, ничего нету!..

– Василий Иванович, – прохрипела Маня, – я в полном порядке, честное слово.

И зашлась кашлем.

– Настя, лед, обезбол, салфетки стерильные, все готово?

– Давно, Василий Иванович! Как вы с… с ним, – медсестра кивнула на Раневского, – поговорили, распорядились, так я все и приготовила!

– Писательница, ложись потихоньку вот сюда. Настя, подушку из-под головы – вон!..

Пушкин нагнулся над Маней, которая, кряхтя и охая, укладывалась на кушетку, и одним ловким движением забросил ей ноги. Она с наслаждением вытянулась.

Доктор стал со всех сторон нажимать ей на шею, очень быстро и профессионально.

– Не лечу я людей, – бормотал Пушкин, продолжая щупать и нажимать, – а ты ко мне человека травмированного припер…

– Вы военный врач, полковник, – бесцветным голосом проинформировал майор из угла. – Под огнем оперировали. Боевые награды имеете.

– Потому больше и не лечу, что под огнем оперировал, понимаешь ты или нет, дурья твоя башка… Вот так нажимаю, больно?

Маня помотала головой.

– А так?

Маня дернулась и скривилась.

– Настя, шприц. И приготовь два кубика резолвана и половинку трумела. Нет, давай трумела кубик. Писательница, подставляй пятую точку. И холодную повязку на шею!..

Маня, которая понемножку приходила в себя, вдруг страшно заинтересовалась:

– Так вы военный врач! А я сразу так и подумала!..

– Подумала она, ишь прозорливая какая писательница!.. Ушел я из медицины, ушел, ребята, хватит, отвоевался.

– Бывших врачей, – изрекла Маня, – не бывает. Как не бывает бывших офицеров и бывших священников.

– Ну, разошлась!..

Он поднялся со стула, на который присел, ощупывая Маню, прошагал к раковине и принялся остервенело мыть большие руки.

– Так, навскидку, ничего особенного, синяки, ушибы. Холод к шее придется поприкладывать, ну, противовоспалительное попить, обезболивающие, само собой. Кто на тебя набросился-то, писательница?

– Один недоумок.

– А муж куда глядел? Муж, ты куда глядел? Ладно она писательница, ни шута не соображает, а ты человек при погонах, мог бы смикитить про недоумка!

– Я смикитил, но с опозданием.

– Смотри, брат, зазеваешься, она у тебя еще в какое-нибудь дело встрянет, похуже этого.

– Встрянет, – согласился майор, словно Мани тут и не было. – Это точно.

– Рентген, ультразвук – это не ко мне. Да ей вроде и не нужно пока. Тебя же не пытали, писательница?

– Слегка. И сразу Димка прибежал, отбил.

– Хорошо хоть так. Ну, к крестнице своей пойдешь поздороваться?..

Их провели в собачий стационар и даже не заставили напяливать стерильное.

Существо, в котором майор в первый раз не смог признать собаку, сидело, сгорбившись, посреди клетки и, завидев Маню, стало неловко тыкаться лысой головой в прутья и трепетать тощим хвостом.

– Узнала! – пришла в восторг Маня. – Лидочка, хорошая моя, ты какая молодчина! Ты уже сидишь!..

Существо все тыкалось в прутья, словно слепое.

Маня просунула пальцы, и оно стало неистово их облизывать.

– Ты собака, – повторяла Маня в восторге, – ты настоящая собака, хоть и крохотная! Ты поправляешься! Доктор, может, ей бульону принести? Или молока?

– Баранью ногу принеси, в самый раз будет. И вертел.

– Да ну вас.

Пока Маня занималась с собакой, майор и военврач стояли в дверях, дожидались.

– Ничего, – взглянув майору в лицо, сказал Пушкин. – Обошлось вроде. С писательницей твоей.

– Вроде да, – согласился майор.

– Ты это… когда в недоумка очередью будешь палить, бери сильно выше головы. Иначе рука дрогнет, убьешь и сядешь. Писательница одна останется. Или ты уже палил?

– Нет еще.

– Так прими к сведению.

Майор кивнул, что принял.

– И свою пока супами корми. Можно овощи печеные, аджапсандали всякое, суфле мясное, как в детском садике дают! Мороженое хорошо!

– Василий Иванович, когда Лидочку можно забрать? Я бы ее откормила как следует, – заслышав про еду, пристала Маня. – И, может, ей рыбий жир подавать для шерсти?..

– Вот я тебе сейчас клистир из рыбьего жира вкачу, – пообещал Пушкин. – Ну все, пошли отсюда, ребята! Кругом, шагом марш!

Тут Маня вдруг вспомнила важное:

– Доктор, помните, вы рассказывали про Леху Звягина, друга Толи Истомина? Он шефом в Кисловодске был и от сердца умер? Вы не знаете, у него жена здесь живет или в Кисловодске?

– Жили-то они всю дорогу здесь, она тут и осталась. Не видел я ее давно, говорили, в Москву подалась. А на что она тебе, писательница?

Маня моментально соврала:

– Книжку хочу писать про повара высшего класса, и мне нужен человек, который рассказал бы, как у них жизнь устроена.

– По Первомайской они жили, дом тринадцать, в частном секторе. Ты только прямо сейчас не кидайся книжку писать, тебе полежать нужно денька три.

– Что вы, Василий Иванович, – Маня покачала головой. – Мне надо срочно… Они ждать не могут, ни Мари, ни Мишель…

Доктор махнул рукой, словно признавая ее право быть не в себе, и они попрощались.

Сине-белая машина полыхала мигалкой в садике ветеринарной клиники, водитель в бронежилете курил, положив загорелый локоть на опущенное стекло.

– Дима, спасибо тебе, что правда не повез меня в больницу! Ты здорово придумал к Пушкину заехать! А откуда ты узнал, что он военный хирург?

– Из личного дела.

– И спасибо, что нашел меня! Я так и думала все время – Раневский должен рано или поздно сообразить, что я не вернулась в отель. У меня же там собака одна, и голодная!

– Сейчас покормишь.

– И я так и не поняла, чего ему от меня было нужно, Вадиму этому?! Зачем он такой финт проделал? Ты не знаешь?

– Маня.

Она посмотрела на него.

– Не болтай, – попросил он устало. – Тебе нельзя.

Когда подрулили к Цветнику, Маня вдруг перепугалась:

– Дима, ты сейчас уедешь? – Тут она вспомнила. – Ну да, у тебя же семинар! А я все время мешаю!

– Маня, ты очень мне мешаешь, правда, – с силой сказал Раневский. – Но пока я не уеду.

В «Лермонтовских ваннах» царил переполох на грани истерики и обмороков.

– Марина! – Ольга выбежала из-за конторки, за ней потянулись еще какие-то люди. – Господи, как вы всех нас перепугали!.. Слава богу, вы живы-здоровы!

Она оглядела Маню, и все остальные оглядели тоже, как по команде.

– Вас правда похитили? Какой ужас, какое пятно на нашей репутации!

Маня попыталась засмеяться:

– Ольга, ваша репутация безупречна! Меня же не из номера выкрали, подкупив охрану!

– Ах, что вы говорите! Что она такое говорит! Если бы мы просто даже предполагали такую возможность, мы бы… мы бы… ни за что и никуда не отпустили вас одну! У нас с ночи работают… – тут она запнулась и посмотрела на майора испуганно, – спецслужбы, всех на ноги подняли, такой кошмар! А из нас никто вас вчера вечером не видел, нам и сказать-то нечего. Собачку вашу вот… товарищ майор покормил и на прогулочку сводил, она уж больно сильно… тревожилась.

– Выла? – уточнила Маня.

– Ну… и выла тоже. А мы опасались, собачка такая на вид страшненькая, никто не мог решиться подойти, а товарищ майор и покормил, и… на прогулочку… Собачка его как родного приняла. Марина, что вам подать? Я в номер шампанское поставила.

– Не-е-е-ет! – хрипло возопила Маня. – Не нужно шампанского, пожалуйста!

Раневский потянул ее за руку:

– Пойдем, Маня. Я сейчас со всем разберусь, и с шампанским тоже.

Собачка, которая «сильно беспокоилась» в Манино отсутствие, обрадовалась хозяйке, как дитя. Волька принялся неистово прыгать тяжеловесными скачками, неуклюже вертеться, поддавать кувшинным рылом ладонь и путаться в ногах.

Маня долго гладила его, и целовала рыло, и уверяла, что все в порядке. Пес не верил. От хозяйки странно и неприятно пахло – страхом, чужим домом, медикаментами и больницей.

Все же Мане удалось вырваться из его объятий – он не отпускал – и сходить в душ. Вещи, которые были на ней, она сняла, кучей свалила на пол и вытолкнула ногой прочь из ванной.

Когда она вышла, подслеповато щурясь и приглаживая короткие волосы, никакой кучи на полу не было, зато на диване сидел майор Раневский, а рядом с ним стоял какой-то короб.

Когда Маня тоже плюхнулась на диван, он открыл короб, порылся и протянул ей эскимо на палочке.

Маня замычала от восторга. Ей ничего не хотелось, а в эту секунду она совершенно отчетливо поняла, что страстно хотелось именно мороженого!

Она сорвала бумажку и надкусила.

– Не торопись, – предупредил майор. – Там еще много.

Ледяная сливочная мягкость скользнула в горло – ах, как прекрасно! – и все там залила, унимая боль. Маня проглотила кусок и заглянула в короб.

Внутри в холодном тумане на куске сухого льда рядами было выложено разнообразное мороженое.

Маня вытаращила глаза:

– Где ты это взял?!

– Конфисковал у мороженщика.

– Дим, что ты говоришь?..

– Маня, я говорю, что люблю тебя.

Она замерла, и они немного посидели молча.

– Дима, – повторила наконец Маня своим новым голосом, – что ты говоришь?..

– Маня, я говорю, что люблю тебя. Давно. Всегда. Срочно выходи за меня замуж. Под аркой из роз.

– Жених, поцелуйте невесту? – с изумлением спросила Маня. – В знак любви и верности?..

Он закрыл глаза и немного побился затылком о стену.

…Ну, так не может быть.

Нет, не может.

Она знает совсем все, что он думает и чувствует? Вот именно так, дословно?.. Она думает его словами? Или он думает ее?

– Ты ешь, – сказал он, открыв глаза. – Смотри, у тебя с пальцев капает.

Она спохватилась и облизала пальцы. Он проводил глазами это движение и покраснел – некрасиво, пятнами, до пота.

Маня страшно смутилась, вскочила и спряталась в ванной – срочно мыть руки, а как же!..

Там она посмотрелась в зеркало.

– Это ты? – сама у себя спросила Маня строго, потому что не сразу узнала лицо. – А там он? И он на самом деле сказал то, что… сказал?.. И что теперь нам делать?..

Маня открыла воду и тщательно вымыла руки. Постояла, еще раз открыла и еще раз вымыла.

Достала из гнезда фен и подула на короткие кудрявые волосы, торчавшие в разные стороны.

…Нужно перестать дуть, в комнате прекрасно слышно гудение, что майор о ней подумает?!

…Да и черт с ним, пусть думает что хочет! Пусть думает, что она совсем ненормальная, раз вдруг решила сушить волосы.

Маня подставляла лицо под сильную струю теплого и чистого воздуха.

…Самое правильное сейчас – сделать вид, что ничего не произошло.

Он не говорил, она не слышала.

Все спишется на всякое там эмоциональное потрясение, посттравматический психоз, стокгольмский синдром и… что еще бывает?

Еще бывает раздвоение личности, вот что.

Раздвоившаяся личность Мани – одна в зеркале, другая по эту сторону – никак не могла собраться в единое целое.

…Неужели он просто взял и сказал: я люблю тебя, выходи за меня замуж?!

Нет, нет, он еще сказал – давно и всегда.

И под аркой из роз!.. Жених, поцелуйте невесту!..

Да, но почему он так сказал?.. Он что, на самом деле ее любит?!

Этого не может быть, они едва знакомы, у них за плечами одно общее дело, да и то сто лет назад, и больше ничего! А в Пятигорске они увиделись всего пару дней как!.. Он взрослый мужик, крепко за тридцать, что за внезапная фантазия пришла ему в голову?!

Но тебе же так хотелось, чтобы он увидел то, что видела ты там, во «временном континууме», вступила вторая половина раздвоившейся Маниной личности.

И еще ты гладила его шею и волосы, когда он моментально и до бешенства обозлился из-за почти погубленной собаки! И ты держала у него на голове ледяной блин, чтобы он немного остыл от бешенства!.. И ни слова не возразила, когда проницательный доктор Пушкин стал называть тебя его женой!

…Да разве на тебе можно жениться?.. Вот именно так – под аркой и со словами «Жених, поцелуйте невесту»! Какая из тебя невеста, а из него жених?! Вам обоим скоро на пенсию!.. И вообще – кто в здравом уме и твердой памяти согласится жениться на… писателе?! На женщине, которая думает только о своем, делает только то, что считает нужным?! Которая или занята целыми днями, или целыми днями бездельничает, потому что очень занята, – придумывает, размышляет, фантазирует?.. Алекс так и не собрался на тебе жениться, хотя мы вместе… сколько же мы вместе… много лет!..

Гадкий современный оборот – «в отношениях»!

Маня ненавидела этот оборот всем сердцем не только потому, что истово любила русский язык, а этот язык так устроен, что любая пошлость, вроде этих «отношений» из него выпирает, кособочится, нарывает, как гнойник. Маня ненавидела этот оборот еще и потому, что Алекс так и остался с ней «в отношениях», мать его за ногу, а жениться ему и в голову не приходило!..

…Единственно правильное, что сейчас можно сделать, – выйти из убежища и продолжить разговор как ни в чем не бывало.

Они же просто сидели, ели мороженое и говорили о чем-то. О чем же они говорили?..

А!.. О любви.

Я люблю тебя, Маня. Давно и всегда. Выходи за меня замуж.

Маня по эту сторону зеркала посмотрела на Маню по другую сторону.

Увиденное ей не понравилось.

Маня выключила фен и сунула его в гнездо.

Решено.

Она выйдет, мило улыбнется и спросит его, как он ее нашел. Она ведь где-то потерялась!.. И тот тип, о котором она совершенно позабыла, Вадим, зачем-то приволок ее в свой дом, а потом болтал про какую-то «ночь любви», которой не было, при этом бил и душил!

Как хорошо, что Маня о нем вспомнила!.. С него и нужно начать делать вид, что ничего не произошло.

Она распахнула дверь, увидела Раневского, который стоял посреди комнаты, сунув руки в карманы джинсов, и… кинулась ему на шею.

Он немного пошатнулся, но устоял, обхватил ее и прижал к себе.

Личность воссоединилась.

Раздвоение закончилось.

Маня обнимала его, гладила, трогала уши, шею и щетину на щеках, время от времени отстранялась, чтобы посмотреть в лицо, и опять обнимала, и нюхала ключицу, и терлась о скулу.

Она ничего о нем не знала, за руку держала всего пару раз и сейчас стремилась все возместить, восполнить все пробелы, заполнить все пустоты.

Раневский прижимал ее к себе, в голове у него шумело и содрогалось в груди, и он все никак не верил, что это она, Маня, и она обнимает его – сама! – и трогает, и гладит, и все это почти невозможно терпеть, и очень страшно, что это ошибка и скоро все закончится.

Он взял ее за голову и посмотрел в глаза.

– Это ошибка? – спросил он. – Скоро все закончится?..

– Дима, – сказала она. – Не болтай, пожалуйста.

Они так и стояли посреди комнаты, прижавшись друг к другу, обнимаясь изо всех сил и не решаясь поцеловаться.

– Маня, – шептал он ей в короткие, дивно пахнущие завитки волос, – нам нельзя. Мы не можем. Ты только что из плена. У тебя… горло. Я не могу. Я не должен. Так не бывает.

– Что ты сказал?

– Я сказал, что люблю тебя.

– А еще?

– Давно. Всегда.

– А еще?

– Выходи за меня.

– Так не бывает.

– Маня, я люблю тебя с тех пор, как в первый раз допрашивал. Я говорить стал как ты. Я прочел все твои книги. Я ни одной программы с тобой не пропустил.

– Так не бывает.

– Я разговариваю с телевизором, когда ты там, внутри. Я всегда вижу, в каком ты настроении. Я прихожу в бешенство, когда у тебя спрашивают: «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?»

– Так не бывает.

– Я увидел тебя здесь и решил, что на этом точка. Я больше не могу ждать годами и придумывать разные предлоги, чтобы тебе позвонить.

– Ты годами придумываешь предлоги?

Он кивнул ей в макушку.

– Ну, ты тупой.

Он опять кивнул.

– А когда ты вдруг звонишь, я голосом идиота задаю тебе идиотские вопросы.

– Ну, точно тупой, – восхитилась Маня.

Она провела ладонями по его предплечьям вверх-вниз, забралась пальцами под рукава футболки и там тоже потрогала, потом переехала к груди и шее.

Раневский стоял как болван, боясь пошевелиться.

– Я и не думала ничего такого, – призналась она, на миг оторвавшись от своих исследований, и посмотрела ему в лицо.

– Еще бы.

– Нет, я иногда думала, почему ты все время на меня орал и злился, но решила, что сильно тебя раздражаю.

– Еще бы!

– А почему ты просто не мог мне позвонить, а выдумывал предлоги? Почему ты не позвонил и не сказал: пойдем в парк кататься на велосипедах?

– Потому что я тебя люблю. Ничего у меня не получится… просто.

– Ты уверен?

Он кивнул и поцеловал ее в лоб целомудренным поцелуем, от которого самому стало тошно.

Так они стояли, и обнимались, и шептались, а потом обоим одновременно стало до такой степени неловко и неудобно, что они отшатнулись друг от друга.

Маня даже шаг назад сделала.

…На самом деле непонятно, что дальше? Свести все к шутке? Сесть как ни в чем не бывало на диван и продолжать есть мороженое? Разговаривать нормальными голосами и привычными словами? Делать вид, что прежняя жизнь продолжается, хотя только что у них на глазах она осыпалась мелкими искрами, подернулась пепелом и пепел разметало жарким пятигорским ветром?

Тут Маня вдруг поняла, что должна ему сказать очень важное. Именно сейчас, немедленно!

– Дим, у меня есть… Алекс.

– Я знаю.

– Мы давно живем вместе, и… он великий писатель.

– Я знаю.

– И я очень любила его… когда-то. А вдруг я его до сих пор люблю?.. Я даже не знаю…

Дмитрий Раневский посмотрел на нее исподлобья.

…Как он любил ее, как всей душой понимал, как чувствовал, что она вся – своя. Он был уверен, что знает ее всю, знает любовью, и ничего больше ему не нужно.

Внезапно стало страшно, что, если бы не… происшествие с ней, он так ничего и не сказал бы, и не случилось бы ни мороженого, ни объятий, ни ее изумления. Он так никогда и не узнал бы, каково это – сказать любимой женщине, что любишь, в первый раз.

И в первый раз обнять после того, как это – «я люблю тебя, Маня» – сказано.

И все на свете теперь – в первый раз.

Он в первый раз выйдет от нее, зная, что она – знает. Он в первый раз позвонит ей, зная, что она – знает.

И за руку он в первый раз возьмет ее по-другому.

И спросит: «Как вы начали писать и где вы берете сюжеты?» – тоже совсем не так, как раньше!

И все, что будет сделано впервые, ему придется запоминать, беречь, копить, складывать в сундук под замок, чтобы время от времени, когда станет совсем погано, напоминать себе, что оно – было.

…Ведь у нее же Алекс, великий писатель. И она очень сильно его любила.

…Да ладно, можно подумать, ты не знал. Знал же!..

И того, что сейчас происходит, не должно было случиться никогда, но оно случилось и…

– Дим, почему ты так странно на меня смотришь?

– Я тебя люблю, – повторил он с наслаждением. – Ты не понимаешь.

– Я не понимаю?!

– Мне так хотелось тебе сказать. Ну, вот просто сказать. Ну, чтобы ты знала.

– Теперь я знаю.

Вдруг он спохватился:

– Маня, ты только не городи огород у себя в голове. Ты ничего мне не должна! Я тебя знаю, ты сейчас придумаешь, что я тебя спас от разбойников…

– Уже нагородила, – перебила Маня совершенно спокойно. – И вроде ничего, все хорошо получается.

– Ты сочиняешь роман? – осведомился он. – Вот прямо сейчас придумываешь сцену объяснения?..

Маня засмеялась:

– Ну, ты еще оскорбись, сейчас самое время! Кстати, на велосипеде я вполне прилично катаюсь. Только все время падаю. И меня можно позвать в парк. Если я опозорюсь, то слегка только.

…Нет, это невыносимо.

Ну, так не бывает, правда.

Он шагнул к ней, сгреб изо всех сил в объятия, стал беспорядочно и часто целовать куда придется, а потом все же сказал:

– Маня, ты даже представить себе не можешь, какая ты. Ты самая лучшая девочка на свете.

– Я-а-а?! – протянула Маня и легонько укусила его в плечо. – Это непра-а-авда. Я писа-а-атель, а мы все ненорма-а-альные…

– Посмей только стать нормальной!

– У меня-а-а не полу-у-учится…

И опять – поцелуи, смех, шум в голове, темнота в глазах.

– Нет, – вдруг сказал Раневский, взял ее за уши и оторвал от себя. – Нет.

– Что – нет? Почему? Ты меня разлюбил уже?

– Разлюбить я не могу, – словно пожаловался он. – Но сначала нам нужно…

– Что нужно, Дим?

– На велосипеде покататься, – сказал он первое, что пришло в голову, и они разом захохотали.

Маня хохотала от души, несмотря на то что горлу было больно, и шее, и спине, и, кажется, везде было больно! Но что с того, раз он сказал ей – выходи за меня замуж, только сначала нужно на велосипеде покататься!

Так мог сказать только совсем свой, родной, любящий человек.

И это майор Раневский Дмитрий Львович?!

…А как же Алекс?..

Раневский совершенно точно знал, о ком она подумала, и – странное дело! – это нисколько его не удивило и не огорчило.

Об этом самом Алексе она сказала, что «очень его любила», а Раневский знал, что в объяснении в любви «очень» – всегда лишнее слово.

Его не должно там быть.

Раневский усадил Маню на диван, сунул в руки еще одно мороженое, потрепал Вольку по остроухой башке, немного походил по комнате туда-сюда – она ела мороженое и провожала его глазами, – с размаху плюхнулся рядом, нагнулся и поцеловал ее в коленку.

Глаза у него горели.

– Слушай, писатель, – сказал он. Ему очень нравилось, что доктор Пушкин обращался к ней «писательница»! – сколько у нас с тобой времени?

– До чего?

– До окончания твоего… дела и романа?

– Понятия не имею, а что?..

– Ну, когда тебе в Москву?

Она пожала плечами, сунула ему свое мороженое, он откусил.

– А когда ты в последний раз ходила на свидание?

Тут вдруг она крепко задумалась. Он ничего такого не ожидал.

– Ты знаешь, – она запулила в корзину для бумаг обертку, открыла короб и выбрала крем-брюле, – наверное, никогда.

– Так не бывает.

– Димка, всякое бывает, говорю тебе как пишущий человек.

– Нет, подожди. Я знаю, что… – он запнулся немного и сбился с жизнерадостного тона, – с Алексом ты много лет. Но вы же… вместе… ходили? На свидания?

– Не успели, – она вздохнула и опять дала Раневскому откусить. – Понимаешь, ему было так плохо, когда мы встретились, его нужно было срочно спасать.

– А… – Он все понял. – Ты спасала, и было наплевать на свидания. А до него?..

– До него у меня… никого не было.

Раневский немного дрогнул:

– Совсем никого? И в институте?

Маня покачала головой:

– Сначала мне было неинтересно, ну, вот совсем. Мне хотелось поговорить про книжки и кино, а разговаривать со мной никто не желал, это же скучно. Ухаживать и в голову не приходило!

– Почему?

– Дим, почему, почему!.. Потому что у меня рост метр восемьдесят с лишним, я в очках, вешу тонну и все время придумываю истории! Со мной на курсе даже танцевать никто не хотел! – Тут она засмеялась. – Однажды объявили белый танец, и я решилась мальчика пригласить. Так он со страху бегал от меня по всему залу, а я за ним! Представляешь, какая идиотка! Я даже не смогла сделать вид, что все нормально, подумаешь, мне отказали! – Она доела и стала выискивать в коробе следующее мороженое. – Мне потом долго еще, лет десять, хотелось с кем-нибудь просто потанцевать на празднике, но меня так никто и не пригласил.

– Интересное дело, – сказал Раневский и предложил: – Хочешь, я разыщу его по своим секретным каналам и дам в пятак?

– А потом все мои погибли. Одним рейсом летели, и… самолет упал. И мне тогда трудно было. Я одна осталась, а нас всегда было много. А потом Алекс.

– Ясно.

– Это не означает, что я плохо живу, – вдруг всполошилась Маня. – Я живу прекрасно! Правда, в последнее время мне не пишется, ну, не писалось почти два года. Анна Иосифовна замучилась совсем. Она очень за меня переживает, Анна.

– Я знаю.

– А у нее какой-то свой взгляд на меня, ей кажется, что у меня… особый дар, прикинь? Что я создана некими высшими силами, чтобы писать и чтоб люди читали то, что я написала!.. Но в последнее время я тоже почти в это поверила именно здесь, в Пятигорске. Ты знаешь, в домике Лермонтова на веранде…

Она осеклась и замолчала.

Он прекрасно помнил, что на этой самой веранде сделал что-то не то, допустил ошибку. Она надеялась на него, а он ничего не понял. И даже не понял, что именно должен понять!..

– А экскурсовод Даниил? – спросил он, чтобы вернуть ее к себе. – Не приглашал тебя на свидание? Ты сказала, что влюблена в него.

– Да ну тебя к лысому… – Она понятия не имела, откуда взялся этот «лысый»!

Раневский притянул ее к себе – ну, нет у него сил просто так рядом сидеть, по-дружески, по-братски, так сказать! – порылся носом в коротких волосах, от которых так нежно, так притягательно, так необыкновенно пахло.

– Маня, пока ты здесь, и у тебя… дела всякие, давай ходить на свидания.

– Давай, – тут же огласилась она. – А что мы на них станем делать?

– Ну, во-первых, разговаривать про книжки и кино.

– Да ладно.

– Да правда. Во-вторых, провернем вместе еще одно расследование.

– В процессе свиданий провернем?

– Прям в процессе, – уверил он. – Еще съездим в Кисловодск, станем прогуливаться по бульвару.

– А ты купишь мне кружку с видом Машука или орлом на боку? И с такой дудочкой, чтоб правильно пить минеральные воды Кавказа? – заинтересовалась Маня.

– Конечно! И еще зонтик от солнца и сетчатую панамку.

– Нет, самодельную шляпу, связанную крючком! У моей бабушки такая была!

– Хорошо, шляпу крючком, – согласился Раневский. – Еще мы съездим в Провал, и я там тебя сфотографирую рядом с Кисой Воробьяниновым.

– А там есть Киса?

– Раз есть Провал, должен быть и Киса.

– Отличный план, – похвалила Маня, наслаждаясь, – а еще?..

Ей не хотелось, чтобы он останавливался и чтобы кончилось их совместное сидение на диване и планирование свиданий.

– Еще мы добудем где-нибудь автомобиль типа «Антилопы Гну» и поедем к Бештау.

– «Антилопа» будет с надписью «Следственный комитет» на дверях?

– А что?

– Да это прекрасно просто! Подожди, а танцевать голые при луне мы тоже станем? Помнишь? Это входит в обязательную программу катающихся на «Антилопе»!

– Все, что тебе захочется, Маня, – сказал Раневский. – Все.

– Так не бывает.

– На свиданиях бывает.

Тут она вдруг сообразила, что они сидят на диване и разговаривают… о книжке про «Антилопу Гну». Просто сидят и разговаривают! И едят мороженое. Именно так, как ей хотелось за миллион лет до нашей эры, в ранней юности.

Стало быть, у них свидание!

И на свидании с ним так легко, так радостно, так… нестрашно, и не нужно ничего изображать, и делать умное лицо или строить планы деликатного отступления, или, наоборот, прикидывать, как бы завлечь его еще дальше…

Она сто раз выдумывала в книжках именно такие… сложные свидания, а о простых, вроде того, на котором она сейчас, даже не подозревала.

Тут ей почему-то страшно захотелось плакать – от жалости к себе, недотепе, от благодарности к нему, благородному герою.

От того, что слишком долго у нее не было никаких свиданий, от того, что за окном Пятигорск, лето, сизый бок угрюмой горы, от того, что у нее появился свой «временной континуум», от того, что доктор Пушкин оказался военным врачом, от тепла Волькиного бока, привалившегося к ее ноге, от поцелуя в коленку…

– Маня, Маня.

Раневский обнял ее, прижал к себе, и она долго и сладко плакала.

– Дим, – попросила она, всхлипнув в последний раз и утерев глаза краем халата. – Ты только не уходи никуда, ладно?

– Я и не собирался.

– У тебя дела, наверное.

– У меня, наверное, дела.

– То есть тебе нужно уйти?

– Маня, я у тебя отпрошусь, когда мне будет нужно уйти.

– Спасибо, – выговорила она с чувством.

Они помолчали.

– Дим, можно я?..

– Можно.

– Что?

– Садись и пиши.

Она просияла:

– Откуда ты знаешь?

– Я люблю тебя и собираюсь на тебе жениться под аркой из роз. Это называется «выездная регистрация». Я все знаю.

Он придвинул ей кресло, она открыла компьютер и оглянулась на него, как в последний раз.

– Я не стану тебе мешать, – пообещал он.

Маня проснулась от радостного волнения – Мари узнала, кого Юлия принимала у себя в доме! И стала чуть ближе к разгадке, и появилась твердая надежда спасти Мишеля.

Нужно срочно бежать в домик Лермонтова на веранду и… продолжать расследование.

Маня сбросила одеяло, накрыв с головой недовольного Вольку – он всегда становился недоволен, когда приходило время вставать.

Хозяйка еще и попинала его пяткой в бок.

– Подъем, барбос! – велела она. – Нас ждут великие дела!..

Собственный голос ее не слушался, хрипел, басил и прерывался, и она все вспомнила.

Голого Вадима, борьбу, спасение.

И Раневского, который объяснился ей в любви.

И как ели мороженое и строили планы, она тоже вспомнила.

…Что это было? Причуды писательского воображения? Сон в летнюю ночь?..

Маня натянула халат и осторожно выглянула из спальни.

Раневский спал на диване, закинув за голову большую загорелую руку.

Он пообещал не уходить – и не ушел.

Он всю ночь проспал на диване.

Маня потихоньку приблизилась, присела и стала его рассматривать.

Он немного зарос и стал похож на модного блогера. Волосы торчат в разные стороны – смешно. На нижней губе маленький белый шрам, должно быть, когда-то подрался. Шея – Маня прищурилась, – эх, шея, пожалуй, безупречна, как у римского воина, широкая, сильная. Грудь – Маня слегка потянула вниз одеяло – тоже ничего, слегка заросшая, хочется потрогать.

Она только нацелилась, и тут – раз! – Он перехватил ее руку.

От неожиданности писательница подскочила.

– Что ты делаешь, Маня? – спросил он почему-то шепотом.

– Изучаю твою шею, – призналась она честно. – Мне она понравилась. Как у породистой лошади.

Он засмеялся, закрыл лицо ладонями и сел.

– Маня, я тебя люблю. Доброе утро.

– И потянулся к ней.

– Я не стану тебя целовать. – Маня отодвинулась. – У меня зубы не чищены.

И пулей метнулась в ванную, а он все смеялся.

После душа писательница долго стояла в раздумьях перед гардеробом. Она слышала шум воды, возню и шлепанье босых ног по плиточному полу, звуки его присутствия очень нравились ей и были какими-то утешительными. И захотелось выглядеть так, чтоб он пришел в восторг.

…Ну, хоть один раз в жизни пусть мужчина придет от нее в восторг, несмотря на рост, вес, очки и странную походку?!

Но у нее не было ничего, могущего поразить мужское воображение! Не было с собой, не было… вообще.

Она носила удобные мягкие штаны, бесформенные рубахи, длинные платья.

Льняной сарафан и белье, в котором она вернулась из дома Вадима, куда-то делись, должно быть, Димка выбросил.

Маня была ему благодарна, она никогда не смогла бы вновь это надеть.

Даже взглянуть на эту одежду не смогла бы!..

…Что остается?

Она пойдет и купит платье, вот что. Наверняка здесь есть какой-нибудь магазин… больших размеров, фу, как унизительно!.. Впрочем, в современном мире весить сорок пять килограммов еще допустимо, а вот сорок семь – уже нет, и Мани, в которой вдвое больше, для этого мира не существует.

Стало быть, наплевать.

Она натянула льняные брюки, белую рубаху с вышитой божьей коровкой, а еще у нее есть шляпа!.. Дивная курортная шляпа, подарок Анны!..

И новые очки, тоже подарок. Старые куда-то подевались.

Она вышла из спальни, Раневский оторвался от телефона, который внимательно слушал, и сказал одними губами то, чего ей больше всего хотелось:

– Очень красивая.

Маня махнула на него рукой. Уж она-то все про себя знала!

…Впрочем, может, ему так кажется, потому что он ее… любит?..

У них с Алексом все было немного не так – она очень его любила, он разрешал себя любить, – но ей и в голову не приходило поражать его своей красотой. Она знала, что это глупость и Алекс засмеял бы ее.

Раневский дослушал телефон, подошел и поцеловал Маню в ухо. Она зажмурилась, но продолжения не последовало.

– Страшно красивая, – повторил он с удовольствием.

Теперь он мог повторять это сколько угодно и наслаждался этой возможностью.

– Маня, мне нужно допросить твоего злодея. Ты со мной или… не хочешь?

– Конечно, хочу! – тут же воскликнула она с жаром. – Еще бы! Только позавтракаем. Дим, я бы еще сходила к жене Лехи, который помер. Вдруг она что-то знает?

– Сначала Паулина, эскортница. Ее к Истомину продюсеры приставили. Она сейчас в Кисловодске занимается магической йогой на кристаллах и гомеопатически худеет.

– Чем она занимается?!

– Да ерундой какой-то модной. Вегой или дугой. Там еще есть буквы «у» и «ю».

– Аюрведой, – догадалась Маня. – Это единство физических и умственных энергий. Постижение мировой гармонии в себе.

– Во-во.

– То есть она после убийства Толяна прилетела на курс панчакармы?!

– Это я как раз и собираюсь выяснить. Она приезжала к Сергею Рене на вечеринку, но про убийство там еще никто не знал, и она ничего не сказала. Возможно, тоже не знала.

– Ничего себе.

– Но сначала твой злодей, а потом все остальные. Ты же его не боишься, злодея? – И Раневский поднял бровь.

…Вот откуда он знает, что она боится?.. Как он догадался?

Она трусит, нервничает, но точно знает, что должна все понять до конца – сама. Пусть с майором! И хорошо, что с майором!

Но – сама.

Не прячась за дверью. Не запираясь на все замки.

Иначе она из дома никогда не выйдет, по улице ходить не сможет, будет в каждом прохожем видеть… врага.

– Я ничего не боюсь, – решительно сказала Маня и выпрямилась, сделавшись почти с него ростом. – И мне еще нужно в домик Лермонтова, Димка. Пойдешь со мной? Ты же его не боишься, домика?

– Боюсь, – честно ответил Раневский. – Я не понимаю, что именно там с тобой происходит.

– Откуда ты знаешь, что там со мной что-то происходит? А, ну да, ты меня любишь.