Глава 17

– Стало быть, тот самый, – в который раз удивилась Дуняша, – да как вы ловко прознали-то, барышня!

– Ловко, но что дальше, je ne sais pas (ума не приложу). Как ты думаешь?

– Чего?

– Что делать?

– Как хотите, барышня, а я бы папеньке открылась или братцу. Их сиятельства уж вернее вас знают, что нужно.

– Ах, что ты говоришь, я знаю и папа, и брата, они тотчас же обеспокоятся и не разрешат мне даже думать об этом деле!.. А мы должны доказать, ты понимаешь, recueillir des preuves (собрать доказательства)!

– Когда вы не по-нашенски лопочете, у меня в голове шурум-бурум делается.

– У тебя вечно в голове шурум-бурум.

– Чего это?

Мари ходила вокруг качалки, поддавала носком ботинка камушек. Камушек подпрыгивал и улетал в траву. Мари находила его и опять поддавала.

Дуняша тащилась следом и жалела ботинок. Как пить дать, барышня весь лак с носка обдерет камнем этим, а ботинок новый!

– Нужно сделать так, чтобы это дело как-то само открылось и чтоб тот злодей-офицер не смог отпереться!

– А почем вы знаете, что злодей? Мож, просто полюбовник румункин? Мож, кто другой стрелял-то?

Княжна остановилась так резко, что Дуняша почти наскочила на нее.

– А ведь и правда, – произнесла она с изумлением, – вот тебе и шурум-бурум в голове! Мы знаем, что офицер, этот Алексис Деборд, брат сказал фамилию, был в спальне Юлии! Ты его видела! Но откуда мы знаем, что он убил Лупеску?..

– Во-во.

– Конюх Лупеску сказал, что кто-то из господ уехал, а потом вернулся через калитку. И если в это время Деборд стрелял в хозяина, вернувшийся не мог не услышать! – Мари присела на качалку и взялась за лоб. – Подожди, подожди, Дуняша. Значит, у них гостили Адель и господин де Гелль. Они собрались уезжать, этот глупый Лупеску провожал. Юлия говорит, что доигрывала партию на бильярде. Мишель ускакал минутами раньше и в фуражке.

– Дак ведь господа офицеры без фуражек не ходят…

– Тут все дело в минутах и в этой шапке, Дуняша!.. Лупеску тут же в саду застрелили, и подле нашли фуражку, считается, что Мишеля. Но кто-то вернулся, конюх так сказал! Или никто не вернулся, а в калитку зашел как раз Алексис Деборд? С собой у него была фуражка того же полка, где состоит Мишель, что ли? И он застрелил Лупеску и подбросил фуражку?!

– Открылись бы папеньке, княжна…

– Ах, не мешай, пожалуйста!.. Нет, нам все же нужен портной! Только теперь нужно узнать, заказывал Деборд фуражку или нет?

– Чегой-то я запуталася… Одних фуражек, почитай, пять штук насчитали!..

– Какие именно фуражки вы подсчитываете, Мари?..

Княжна стремительно оглянулась, горничная ойкнула.

Под раскидистой абрикосой стоял и улыбался…

– Николя! – вскрикнула Мари, вскочила и побежала, путаясь в юбках. – Николя, милый мой, вы когда?.. Откуда?..

– Только что и оттуда! – Высокий, плечистый, красивый, знакомый еще по детским балам у Иогеля Николай Столыпин сделал шаг и, кажется, только в последнюю секунду удержался, чтобы не подхватить и не закружить княжну.

…Милый старый друг. Наконец-то!..

– Вы из столицы, Николя? Наши знают, что вы здесь?

– Из обеих столиц. Честно признаться, никого не извещал, надеялся первым делом вас увидеть, Марья Александровна. Семен сказал, что вы в саду, я отправил его доложить князю и княгине, а сам… вот перед вами!..

Мари смотрела старому и милому другу в лицо, словно не могла наглядеться.

– Как долго мы вас ждали!

– Всего два месяца, Мари.

– Получили назначение и чин?

Столыпин поклонился. Он тоже сиял, как новенький золотой.

Зная, что ведет себя не слишком почтительно и примерно, он все же подхватил руку княжны и поцеловал душистую кожу над перчаткой.

Она отдернула руку и погрозила ему, чтоб не смел.

– Ах, что же мы стоим, нужно приказать самовар, угощение, вам умыться с дороги…

– Не беспокойтесь, Мари, я доложусь вашему батюшке, заеду к себе и вечером буду вновь с рассказами.

– У вас на квартире нынче никого, – сказала Мари. – Мишель отозван в дело.

Столыпин кивнул, сияние на лице стало чуть менее заметным.

– У нас множество новостей, – продолжала Мари, – и… не слишком приятных.

– Ваши матушка и батюшка в добром здравии?

– Слава богу. Однако Мишелю грозит крепость и обвинение в ужасном убийстве.

Столыпин молчал.

– Вы же знаете, что глупый Лупеску был застрелен у себя в саду? Так вот, военный комендант считает, что застрелил Мишель! Папа сделал все, чтобы на время удалить его из Пятигорска, и друзья не верят, что поручик Лермат способен на такую низость. Вы поможете, Николя?.. Вы сделаете все, что в ваших силах?..

Столыпин молчал.

Мари сделала шаг назад и посмотрела ему в лицо.

Он отдала бы, пожалуй, многое, чтобы прочесть на этом лице то, чего ей так бы хотелось, – внимание, сочувствие, негодование и готовность сию же минуту кинуться на помощь Мишелю!

Но Столыпин просто внимательно слушал.

Возникла неловкая пауза, которую прервал Николя:

– Прошу меня извинить, княжна, мне нужно предстать перед вашим батюшкой.

– Но при родных мы не сможем поговорить…

– Прошу извинить.

И стремительно ушел в дом.

Мари ничего не поняла.

Николя – домашнее имя Нико – был первым другом и сообщником молодых князей Васильчиковых. Годами постарше он на равных дружил с братом Александром и взял на себя роль рыцаря Мари – даже на детские балы заезжал, хотя по возрасту и положению вполне мог избежать такой повинности!

Он дружил и с семьей Лерматов, приходясь им дальним родственником, почитал бабушку Елизавету Арсентьевну как свою собственную и первом делом, будучи проездом в Москве, всегда заезжал на поклон к старушке.

Здесь, в Пятигорске, он делил с Мишелем кров и стол и даже иногда передавал Мари смешные стихи Лермата, писанные вечно на каких-то клочках специально для нее!..

…В чем причина нынешнего равнодушия? И словно бы даже холодности к другу?..

Не может быть, чтобы Нико уверился в виновности Мишеля, Господи помилуй!..

– Дуняша, побеги доложи мама́, что господин Столыпин приехал.

Горничная помчалась выполнять приказание, а княжна отправилась в кабинет отца.

Постучав и получив позволение войти, она обогнула вскочившего при ее появлении Столыпина, подошла к отцу и поцеловала в жесткую, колючую щеку.

– Вот и твой chevalier (рыцарь) вернулся и, je crois (кажется), вполне благополучно. Что тебе, Маша?..

– Папа, расскажите ему о Мишеле и глупом Лупеску.

– Ишь ты, – фыркнул князь. – Какая быстрая!.. Всему свой черед.

– Тогда я сама. Мишель сейчас в деле, в самом пекле, а его даже подать на награду не могут, потому что он под угрозой ареста и крепости!

– Кто это тебе натвердил? Брат?

– Нико, мы должны помочь Мишелю.

– Я сделаю все, что в моих силах, Мари, вот… с позволения князя.

– Но вы не знаете подробностей!..

– Зато ты знаешь! – поддразнил князь. – Ступай, Маша, после переговорите, за ужином. У нас с Николаем важный разговор, барышням не предназначенный.

Мари дернула плечом – она умела очень выразительно дергать плечом, – и вышла в прохладную залу.

Неизвестно, как мама́ удавалось, но в доме Васильчиковых в любой солнцепек было свежо и прохладно, а в стужу и непогоду тепло и светло.

Мари подумала, как поступить, а потом села в засаду – расположилась так, чтоб выходящий из кабинета Нико уж никак бы ее не минул.

У отца Столыпин пробыл что-то долго.

Мари сначала сидела очень внимательная и готовая к беседе. Потом принялась считать темные плашки на паркете, потом зевнула и сосчитала светлые, а после все же сбегала в библиотеку, схватила первый попавшийся том и вернулась в засаду.

В томе оказались Saturae Horatii (Сатиры Горация), лучше б и не бегала!

Вспомнился строгий учитель латыни – отец требовал, чтоб дочь бегло читала на латыни. На замечание матери, что сочинения классиков можно прочесть и по-французски, и по-немецки, отец разгорячился и ответил, что читать надобно то, что великими писано, а не то, что французишки у них разобрали да по-своему истолковали.

Мари знала латынь, но над классиками всегда скучала.

Но делать нечего, раз уж весь паркет сочтен, пришлось вспоминать латынь.

Незаметно для себя княжна так увлеклась, что почти пропустила Столыпина.

– Гораций! – удивился Нико.

– Слишком много воды утекло с вашего отъезда. Вот, полюбила древних. А вы и не знали. – Она положила тяжелый волюм на стол. – Выйдемте, мне нужно сказать с вами два слова.

Они спустились с крыльца и пошли, как всегда ходили – вправо, обходя сад по часовой стрелке.

Вечерело, но пятигорская жара еще держалась за раскаленную, сбитую в камень землю.

Некоторое время шли молча, а потом Мари заговорила:

– Папа вам все рассказал?

– Он писал ко мне с быстрой почтой.

– Так вы все знаете!

– Отчасти, Мари.

– Мы должны помочь Мишелю. Он благородный человек и не убивал этого глупого Лупеску!.. Нико, вы офицер, вы все понимаете и умеете. Спасите Мишеля.

– Мари, я сделаю все, что в моих силах.

Она остановилась:

– Но вы не так это говорите, – произнесла она с отчаянием. – Вы… говорите, как будто вам… ca vous est egal (все равно)! Вы же не можете верить в бредни Юлии и ее свиты!

– Какой свиты?

– Той, в которой она сама, эта мерзкая Адель де Мариньи, ее муж и господин де Гелль!

Столыпин, слегка улыбавшийся ее горячности, вдруг посерьезнел:

– А господин де Гелль с которого боку пришелся? Qu'a-t-il a voir la-dedans? (Он тут при чем?)

– Да вот ведь и выходит, что ничего вы не знаете!.. Они все там были, как раз за несколько минут до рокового выстрела. И госпожа де Мариньи, и господин де Гелль! Потом уехали, но конюх сказал, что, бывает, господа в ворота уезжают, а через калитку возвращаются.

– Мари, вы… vous l'avez interrogée d'un palefrenier?! (Вы расспрашивали конюха?!)

– Да, да, зачем вы так удивлены, я должна помочь Мишелю и найти истинного преступника! И в тот день кто-то вернулся! Да еще фуражка Мишеля, найденная под тем самым злосчастным кустом азалии! Но конюх видел, как тот ускакал, и в полной форме. Фуражка была на нем. А потом… потом я случайно узнала, что в своей спальне Юлия Лупеску принимает поручика Деборда, и свидания у них такие… решительные.

– Был бы я вашим папенькой, я бы вас на три дня под замок и на хлеб и воду за такие ваши… вольные изыскания.

– Вот и хорошо, что вы мне не папенька, Нико. Как узнать, откуда взялась фуражка? Если в Лупеску стрелял поручик Деборд, стало быть, фуражку он принес с собой и положил под куст? И чья это фуражка? Он совсем другого полка!..

– Я знаю, чья фуражка, – проговорил Столыпин совершенно спокойно.

Мари от неожиданности схватила его за обшлаг сюртука и повернула лицом к себе.

– Говорите скорее, не томите, Нико! Кому она принадлежит?..

– Поручику Лермату, Мари.

– Этого не может быть, – в ужасе выговорила Маня и повернулась к Раневскому. – Димка, этого просто быть не может!

– Не может, – согласился майор и зевнул. Пока она, как из пулемета, строчила на клавиатуре, он прикорнул на диване за ее спиной. – А чего не может быть?

– Фуражка не может принадлежать Мишелю!

– Почему?

– Потому что он не убивал Лупеску! И непонятно, почему так спокоен Столыпин, они же лучшие друзья!

– Кто?

– Лермат и Столыпин. Но почему-то он сразу по приезде не кинулся спасать друга.

– А они правда друзья? – уточнил Раневский и опять зевнул.

– С детства, и очень близкие.

– Значит, его не нужно спасать, и Столыпин об этом знает.

Маня осеклась, словно с разгону ударилась о новые ворота, как пресловутая коза.

И немного подумала.

А потом спросила:

– Ты уверен? Что не спасает, потому что не нужно?

– Абсолютно.

– Димка, ты гений! – завопила писательница и бросилась к нему в объятия. – Ты все понимаешь в жизни, а я ничего, хотя ты просто зауряд-майор, а я творец вселенных!..

– Слезь с меня, творец.

– Нет.

– Слезь, тебе говорю!..

Повинуясь не столько приказу, сколько тону приказа, Маня аккуратно сползла с него на диван и уселась прилично.

– Мань, ты ничего не понимаешь, что ли! – Он тоже сел, вид у него был рассерженный. – Не нужно все время на меня прыгать, я не чугунный.

– Мост? – тут же спросила Маня. – Чугунный мост?

– Так. Ты закончила? Нам нужно в Кисловодск на эту самую веду или вегу.

– В санаторий аюрведы, – поправила Маня.

От того, что он не «чугунный мост», у нее сделалось превосходное настроение. Оказывается, так важно знать, что рядом есть человек и он испытывает желание, влечение, нежность, и ему… очень трудно держать себя в руках, но нужно держать!..

…А почему нам нужно держать себя в руках?..

…Что останавливает нас в наших порывах?..

…Да, мы ведь очень мало знакомы, кажется.

И, кажется, я до сих пор люблю Алекса.

Хорошо бы хоть позвонить ему и узнать, как дела! Звонить – рискованно. Если он не в духе, наговорит всякого, и Мане придется долго копаться в этом «всяком», пытаться разобраться, что сказано от души, а что от плохого настроения, страдать от собственного несовершенства, а совершенство не может быть достигнуто никогда, и главное!..

…Главное!..

Он убедит ее в том, что она плохой писатель, лучше бы совсем бросить это дело, чем так позориться, но бросить Маня никак не может. Она слабовольная. Без слов, которые она складывает в предложения, без предложений, которые сами складываются в страницы, без страниц, которые складываются в огромный Новый Мир, принадлежащий только ей, ей одной, она… не сможет жить.

Именно придумывание других миров спасло ее, когда все погибли.

Именно придумывание до сих пор помогает ей спасаться.

– Мань, поедем. Все трудности своей жизни ты обдумаешь потом.

…Вот откуда он знает, о чем она думает?..