Глава 19
– Сие есть настоящий petit coin de Paradis (райский уголок)! Как вам только удается, княгиня, голубушка?
– Благодарю за compliment, Александр Христофорович. Мне давеча Елизавета Ксаверьевна, графиня Воронцова, прислала с оказией две дюжины померанцевых деревьев и несколько греческих кипарисов. Надеюсь, хорошо примутся.
– У вас лучший сад во всем Кавказе!.. Да при такой жаре! А у вас всегда тенисто, прохладно!
Все общество собралось в саду Васильчиковых, старый князь давал прием по случаю дня ангела супруги.
Мари, любившая праздники, особенно «у больших», то есть у родителей и старших родственников, на этот раз изнывала от жары и высматривала Столыпина, который отчего-то опаздывал.
Тогда в саду он сказал ей, что фуражка, найденная возле куста азалий, принадлежит Мишелю, и больше ничего не стал объяснять, хотя она уверяла его совершенно серьезно, что от беспокойства заболеет, и даже ногой топнула.
Нико сказал, что дело совершенно секретное.
Мари поняла это так, что, несмотря на фуражку, Нико все же думает, что Мишель не убивал глупого Лупеску.
…Но почему Столыпин бездействует?..
– Мари, какое миленькое платье, – прощебетала рядом одна из сестер Погодиных. – Однако ты бледна и совсем, кажется, de mauvaise humeur (в дурном настроении).
– У меня голова болит немного.
– А какое к обеду мороженое будет?
– Кажется, персиковое. Maman говорила повару.
– Ах, я обожаю персиковое! И еще земляничное!
– Да где же в этих краях взять землянику? – вступила в разговор Адель де Мариньи. – Разве что только компот!
– У нас в оранжерее все растет, – не огласилась старшая Хастатова. – И ананасы, и земляника.
– Да вы, видно, чародейка.
– Никакого чародейства, лишь бы садовник толк понимал и не ленился.
– А правда ли, что молодой Столыпин чин получил, и будто бы очень значительный, не по летам?
– Столыпины к государю особый подход имеют и при прежнем царствовании имели.
– Николя в нашем доме вырос, он по мужней тетушке родня, – вступила в разговор княгиня Васильчикова. – И уж я знаю, все чины и награды им заслужены.
– Однако ж он дружбу водит с Лерматом, а нынче всем известно, как Лермат отличился – человека убил!
Мари покраснела и только хотела встать на защиту Мишеля, но мать ее опередила.
– С Лерматами мы тоже в родстве, – отрезала княгиня. – Ничего постыдного молодой человек совершить не мог. Произошло какое-то гадкое недоразумение.
– Не скажите, княгиня, – со змеиной улыбкой выговорила Адель. – Эти горячие мальчики нынешние от любви порой совсем теряют головы. Господин де Гелль своими ушами слышал, как Лермат похвалялся…
– Княгиня, матушка, не пора ли к столу, – перебил старый князь Васильчиков. – Мочи нет терпеть!
Гости заулыбались, оживившись, старый князь подал руку княгине Белосельской-Белозерской, и все потянулись в дом.
Мари все оглядывалась, и не напрасно.
Под деревьями показался Столыпин.
Мари быстро отступила в розовые заросли, чтоб выйти навстречу, как будто случайно.
Но он заметил, конечно.
– Мари, для чего вы прячетесь? Решили, как в детстве бывало, выскочить и напугать?..
– Нико, всегда вы со своими… шуточками!
– Вы поджидали меня?
– Я намеревалась спросить о Мишеле.
– Ну, разумеется, – согласился Столыпин, но так, словно разговор о Мишеле мог быть ему неприятен.
– Вы давеча упомянули о… фуражке. Помните? Вы сказали, будто фуражка, найденная на месте, где был застрелен глупый Лупеску, принадлежит Мишелю.
– Точно так.
У Мари чуть не показались слезы.
– Но он не стрелял в Лупеску. И вы прекрасно знаете об этом!
– Не стрелял, и да, я прекрасно об этом знаю.
– Мишель не мог, он благороднейший человек, – тут она осеклась и посмотрела Столыпину в лицо. – Что вы сказали?..
– Мишель не стрелял в Лупеску. В него стреляла его жена, госпожа Лупеску. Об этом прекрасно осведомлен де Гелль, он покрывает Юлию. А фуражка на самом деле принадлежит Мишелю.
Княжна, у которой перехватило дыхание, приложила ладони к щекам:
– Но… как вы узнали?..
– Этого я не могу вам сказать.
– Нико!
Он передразнил ее, сделав страшные глаза.
– Вы знаете, по какому департаменту я служу?
– Нет, но… что-то важное, государственное. Мама' говорила, что ваши матушка и батюшка должны вами гордиться.
– Так вот, по моей просьбе к де Геллю был приставлен человек. Для наблюдения. И этот человек все видел.
Мари подумала немного и мгновенно пришла в негодование:
– И вы все знали и позволили… позволили всем думать, что виноват Мишель?
– Так и есть, княжна.
– И позволили ему отправиться в самое пекло, дабы избежать ареста, который ему вовсе не угрожал?!
– Совершенно верно.
– Да вы… да вы просто… monstre, чудовище!
– Вполне возможно.
– И вы так спокойно соглашаетесь!
– Видите ли, мне нужно… завершить важное дело, Мари. И для этого я пойду на все, что от меня потребуется.
– Пошлете на смерть лучшего друга?
– Бог милостив, все обойдется.
– Разрешите гадким слухам портить его репутацию?!
– Мишель сам очень старается испортить свою репутацию, без моей помощи. Я не желаю с вами ссориться, княжна.
– А фуражка? – вдруг вспомнила Мари. – Как она оказалась у тела Лупеску?
Столыпин вздохнул:
– Во время верховой прогулки – вы же знаете, как Мишель любит такие, – госпожа Лупеску, а она… est disons, une personne tres speciale (как бы это выразиться, необычная женщина)…
– Вульгарная особа, – перебила Мари.
– …расшалилась и сорвала с Мишеля фуражку. Это было на моих глазах, и, едва завидев данный головной убор среди прочих улик у военного коменданта, я тотчас признал ее. Мне хорошо знаком гардероб Мишеля, мы стоим на одной квартире.
– Вы позволили мне страдать и мучиться, Нико.
Столыпин взялся большой рукой за ветку абрикосы и зачем-то покачал ее.
– Видите ли, княжна, вокруг Мишеля отчего-то все страдают и мучаются.
– Он гениальный поэт.
– Тут вы правы. Но у меня тоже есть право не хлопотать над Мишелем так, как… хлопочете вы.
– Нико, вы повторяете гадкие сплетни!
Неизвестно, чем закончился бы разговор под абрикосой, но тут в аллею влетел всадник на взмыленной лошади.
Он кинул поводья подскочившему лакею, поспешил к ним, и тут только Мари узнала брата.
– Лермат сегодня на рассвете вернулся с отрядом из дела, – заговорил он на ходу. – И тотчас же вызвал на дуэль господина де Гелля. Дело скверное, де Гелль – отличный стрелок и чрезвычайно хладнокровен.
Мари взялась за ствол абрикосы.
В глазах у нее потемнело.
– Невозможный человек, – едва выговорила она.
Бурно дыша, Маня закрыла глаза.
Курсор мигал там, где она поставила точку.
…Что же будет? Что будет?..
Мишель погибнет, уже вернувшись из дела, на дурацкой дуэли, и Мари так и не сможет его спасти! И почему его постоянно тянет в неприятности?!
И почему, вернувшись, он сразу же не отправился к Мари?!
Или он совсем не любит ее? Но этого не может быть, он просто… не знает, как нужно любить, не умеет!
– Я больше туда не пойду, на эту террасу, – очень серьезно сказала она Вольке, который мокро дышал ей в ногу. – Мне страшно. А что, если его убьют на моих глазах? То есть на глазах у Мари, конечно! Почему он открывается, этот «континуум»?.. Зачем он меня туда… пускает?
Волька поднялся на короткие, упористые лапы, подошел к миске и стал пить.
Когда эта собака пила воду, казалось, что насос наполняет бездонную бочку – со всхлипами и всплесками.
Маня немного посмотрела, как наполняется бочка.
– Или Мари хочет мне что-то сказать?.. Да нет, я же и есть Мари, там, внутри. Или нет?
…Хорошо, что меня не слышит Димка, подумалось Мане. Он бы точно решил, что я ненормальная.
Впрочем, Димка наверняка бы все понял, а вот Алекс!..
Странно, что она так давно о нем не вспоминает. Все же она… ответственна за него, они почти вместе живут, и она почти его любит. Наверняка ему давно нечего есть, он перестал бриться, сидит с ногами в кресле – шторы задернуты днем и ночью – и думает о грядущих ужасах.
Наверное, давно пора позвонить.
И вот еще странность – почему-то не звонит Анна, не спрашивает, как у нее дела, хорошо ли устроилась, пишется ли ей!
Маня всегда до смерти боялась ее звонков – нужно врать, что все хорошо, что пишет она каждый день, и на душе у нее месяц май. Маня врала и точно знала, что Анна не верит ни слову, и разговоры получались трудными для обеих. Обе словно делали ненужную работу, без которой, однако, нельзя обойтись. Одна врет, другая делает вид, что верит, а сказать правду отчего-то нельзя.
Сейчас, когда Маня и впрямь писала каждый день – впрочем, до конца непонятно, кто именно пишет, может, вовсе и не Маня! – ей хотелось похвастаться, рассказать про Мишеля Лермата, про то, что она видит, что ее допускают,но…
Но тогда придется рассказать и обо всем остальном: расследовании, убийстве, которое произошло почти у нее на глазах, о недоумке, который держал ее голой в своем доме, заморенной голодом собаке, красотулях, которые убивались из-за количества подписчиков, совершенно позабыв о том, что убит… человек.
И самое главное!
Придется рассказать о майоре Раневском.
А как о нем рассказывать, Маня не знала.
Предыдущую ночь он провел в своей гостинице: «Маня, я больше не могу спать на твоем диване. Я лучше утром приеду как смогу!»
И ушел, не слушая ее блеяния в том смысле, что лучше б остался, а то ей «страшно».
Ничего и не было страшно.
Просто втайне мечталось, чтоб он спал на диване, а она подкралась бы посреди ночи, а там… Там вряд ли бы его – или ее! – остановили какие-нибудь соображения высшего порядка.
Дело дошло до того, что, оставшись в одиночестве, Маня забрала к себе на кровать подушку, на которой он спал, и время от времени нюхала ее, закрывая от умиления глаза.
От подушки пахло его одеколоном и немного сигаретами – почему-то он стеснялся курить и курил, только когда его никто не видел.
Но Маня видела!..
Она воображала о нем разное, улыбаясь и жмурясь, и тут он позвонил.
Как знал.
Впрочем, наверняка он знал.
– Здравствуй, страна героев, страна писателей, страна ученых!
– Там не писателей, – поправила Маня, наслаждаясь, – а мечтателей.
– Мне больше нравится писателей.
– И мне.
– Вот скажи мне, писатель, каковы твои творческие планы?
– А что?
– А то, что мне нужно работать, но хочется сходить с тобой на свидание.
Маня продолжала наслаждаться.
– Но если ты бросишь работу, тебя уволят?
– Как пить дать.
– А что ты станешь делать без работы?
Он подумал секунду.
– Пойду в стриптизеры. Гражданка Пахомова Паулина вернется в эскорт, а я подамся в стриптиз.
– А у тебя есть к этому делу склонность?
– Пока нет, но я уверен, ее можно развить. Не бог весть какое искусство.
– Ну, тогда я стану постоянной клиенткой и буду заказывать у тебя… как это называется? Приватный танец?
– Маня, хорош, закончили.
– Да, да, – спохватилась писательница. Он же не знает, что она ночью нюхала его подушку! – Тогда иди на работу, а свидание побоку.
– Тогда меня бросит любимая женщина.
– То есть я, – уточнила Маня. Ей очень хотелось таких уточнений.
– То есть ты, – согласился он. – Короче, так. Встречаемся возле вождя и поедем посмотрим место второго убийства. Я там не был, и смотреть там особо нечего, времени прошло много. Но мало ли…
Маня с восторгом согласилась встречаться «возле вождя», но тут ее пронзила ужасная мысль о том, что новое платье так и не куплено! А во всем остальном Димка ее уже видел!..
Она прекрасно понимала, что он обыкновенный мужчина и вообще не видит никакого платья, а видит ее, Маню, и она ему нравится – или не нравится! – но он и понятия не имеет, какое во всем этом деле имеет значение платье.
Но Мане очень хотелось ему нравиться, просто непреодолимо хотелось. Что-то в этом было от ее студенческих и школьных поражений, когда ее не приглашали на танец или на свидание, что-то от тяжелых времен, когда она только и делала что работала, и в этом, а вовсе не в платьях, было единственное спасение, что-то от бедолаги Алекса, который был занят исключительно собой и судьбами мира, и, если б его спросили, брюнетка Маня или блондинка, он вряд ли ответил бы.
Короче говоря, новое платье требовалось отчаянно и – хуже того! – сию секунду.
Маня перебрала вешалки в гардеробе: все уже было, и все совсем неинтересное, так ей сгоряча показалось, даже любимый льняной костюмчик выглядел каким-то дурацким.
Она, пыхтя, натянула джинсы – жарко, джинсы едва налезли! – и белую рубаху с вышитой божьей коровкой.
И посмотрелась в зеркало с отвращением.
– Коровка, но не божья, – так она себя оценила, и Волька посмотрел на нее с недоумением.
Может, правы та дурочка Лера с ее деятельной мамашей и вчерашние гарпии из райского сада? Нужно постоянно и неустанно худеть, видеть в этом цель и смысл жизни, посвящать этому все свое время, былое и думы?
Взяв Вольку на поводок, она выскочила в холл «Лермонтовских ванн» и остановилась, словно все та же коза перед новыми воротами.
В богатых и чистых витринах были выставлены и выложены разнообразные курортные сувениры – кружки, авторучки, немудреные украшения. Рядом с витриной стоял манекен, а на манекене было… платье.
Маня сто раз проходила и мимо витрин, и мимо манекена и никогда не обращала на них внимания, а тут словно сама судьба – или глас свыше! – ткнула ее носом именно в то, что было в этот момент необходимым и недостижимым.
Недостижимое оказалось у нее под носом.
Маня прищурилась на платье.
…Разумеется, оно мне мало. Тут даже думать не о чем. Отвернись и ступай отсюда.
Маня подошла и потрогала.
Платье было жемчужного цвета, тонкое и легкое. Широкие рукава струились. Подол, кажется, струился тоже. Верх был отделан искусной и обильной вышивкой – белое на белом, – и кое-где в это белое было словно побрызгано оранжевым.
Маня еще раз потрогала. Странная ткань, как будто шелк – и не шелк.
– Скажите, – сглотнув, спросила она у директрисы Ольги, которая возилась с бумагами за конторкой, – а это платье… продается?..
Директриса с моментальной готовностью кинулась ей на помощь.
– Конечно, конечно, – заговорила она, подбегая, – ой, с ним целая история, с этим платьем!..
– История? – эхом переспросила Маня, рассматривая вышивку.
– У нас гостила художница, ну, знаменитая! Елена Пелевина, модельер, слышали, наверное? У нее показы были по всему региону, и у нас в Пятигорске тоже. Какие у нее наряды! А ткани какие! Она сама расписывает, и такие краски!.. Показ был в филармонии, там сцена подходящая, а у нас тут приготовления всякие шли, примерки, манекенщицы приезжали, красотки, глаз не оторвать! Она прям у себя в номере подгоняла, подшивала!..
– И это платье с… показа?..
– Так вот я и рассказываю! Показ прошел, аншлаг был грандиозный, билетов не достать, но меня пригласили, я в первом ряду сидела, все видела!.. – скромно похвасталась директриса. – И Пелевина улетела на другой день. А ее помощники еще оставались. Ну, что-то продавали, что-то в Москву собирали на следующий показ!.. И это платье… забыли, представляете?!
Маня покачала головой – она не представляла, как можно забыть такое платье.
– Ну, я звоню, конечно, говорю: так и так, одно платье у нас осталось, мы готовы выслать. И она сама мне перезванивает, Пелевина! Сама! Смеется и говорит: ну, раз оно у вас задержалось, значит, так зачем-то надо. Вы его в витрину выставите, может, кто купит.
– И не купили?..
– Нет, представьте! Его кто только не мерил, даже китаянка одна! И москвичи приезжали, тоже мерили!.. И не подошло. Пелевина говорит, оно на очень высокий рост шито. Может, примерите?
– Платье с показа не может быть мне впору, – хрипло отказалась Маня, точно зная, что обязательно примерит. – Где я и где манекенщицы?..
– Да что вы, оно широченное, как море! – И Ольга словно распахнула жемчужные створки ткани. – Попробуйте!..
И стала деловито снимать платье с манекена.
– У меня и денег мало, – бормотала Маня, жадно поглядывая на платье, – и куда я в таком пойду… и зачем мне платье… от знаменитого модельера, я же не звезда экрана…
Но Ольга уже опустила волны дивной ткани ей на руки. Маня держала платье наперевес, волны ниспадали до пола.
– А где можно?..
– Так у себя в номере и примерьте! Там удобней всего. У нас никаких примерочных нет, мы же не магазин!..
Опережая Вольку, Маня понеслась по коридору, держа платье на далеко отставленных руках. Оно чуть волновалось и шевелилось, как вода Адриатики на разноцветной прибрежной гальке.
Маня бережно пристроила платье на диван, закрыла дверь, подумала и заперла на замок.
Волька смотрел с недоумением – вроде ведь уже пошли на улицу, так на тебе! Вернулись и непонятно, когда пойдем все же! А на улице-то голубей тьма, они клюют, воркуют, крыльями хлопают… тьфу! И разогнать их некому…
Чтобы не переживать так сильно, Маня немного постояла возле дивана, потом умылась холодной водой.
– Ну, конечно, оно мне не подойдет, – сказала она Вольке. – Платье с показа!.. Да еще Пелевина!..
Наконец, разрешив себе, Маня стянула джинсы и рубаху с вышитой божьей коровкой.
Пелевинское платье вольно раскинулось на диване, ожидая.
Маня еще помедлила.
Пока она еще не надела его, оставалась надежда – вдруг подойдет!..
…Ну и ладно! Ну и пусть будет как будет! В конце концов, еще пятнадцать минут назад она ничего не знала об этом платье, жила без него – и дальше проживет, подумаешь!..
И Маня подняла его над головой, и оно скользнуло по коже рук и плеч, и опустилось на грудь, и разлилось вокруг щиколоток.
Маня вдохнула и выдохнула. Что-что, а мало платье точно не было.
Оно оказалось как-то хитро придумано, словно Пелевина, подобно крестной Золушки, сотворила его из воздуха. И оно просто явилось – само собой.
Маня подошла к зеркалу.
Оттуда, из глубины, на нее смотрела очень высокая и очень молодая женщина, стройная, как кипарис, и красная, как помидор.
Вышивка держала верхнюю часть определенно и четко – внезапно выяснилось, что у Мани Поливановой изумительной красоты грудь и шея. Ниже начинались Адриатика, волны, жемчуг южных морей, тропические ночи, напоенные ароматами магнолий и розовых масел, восход солнца над краем благословенной земли и черт знает что еще.
Маня поправила скособоченные очки.
И повернулась.
Платье полетело следом за ее движением и вновь вернулось в наилучшее из возможных положений.
Как в замедленной съемке, Маня подошла к столу, выдвинула ящик, достала дорожный несессер, подарок Анны, с которым никогда не расставалась.
В несессере были украшения.
Маня выбрала жемчужные серьги и вдела в уши – попав не с первого раза. Потом поменяла очки.
И опять уставилась в зеркало.
…Как могло случиться, что еще пятнадцать минут назад у нее не было этого платья?
…Как могло случиться, что теперь оно у нее есть?..
И тут ее как громом поразило: сколько оно может стоить? Платье работы знаменитого модельера Елены Пелевиной?!
Сто тысяч миллионов?!
Маня не была подкована в таких вопросах, но точно знала, что платья за бешеные деньги бывают, их как раз и шьют знаменитые модельеры!
Еще она точно знала, что не расстанется с ним никогда. Сколько бы оно ни стоило.
В крайнем случае она позвонит Анне Иосифовне и попросит у нее денег в долг!.. Вот прямо сейчас!
Маня торопливо переложила свои пожитки из портфельчика, который уж никак не соответствовал платью, в льняную, вязанную крючком сумочку, купленную на променаде, подхватила Вольку, который смотрел на нее с интересом, и помчалась к стойке.
– Сколько оно стоит? – издалека выкрикнула она, и Ольга, отвлекшись от своих дел, подняла глаза.
И приложила ладони к щекам.
– Вот это да, – только и вымолвила директриса.
– Сколько оно стоит? – повторила Маня в ужасе.
– Нет, вы подумайте! Оно прям вас ждало! Я же и говорю, примерьте! Ну, как вам хорошо! Можно я вас сфотографирую?
И она выбежала из-за конторки и стала щелкать камерой телефона. Какие-то отдыхающие поднимались по мраморным ступеням и тоже уставились на Маню.
– Какая красота, – проговорила одна из курортниц. – Это вы здесь купили?..
Маня совершенно изнемогла.
– Вы можете мне сказать – сколько?
– Так это здесь продается? А еще есть? Где бутик? Нам бы тоже посмотреть, – разом заговорили оживившиеся дамы.
– Нет, нет, у нас всего одно было, больше нет. Это Пелевиной работа.
– Ах, Пелевиной!.. Ну, оно и видно. Пойдемте, девочки.
Директриса посмотрела на Маню и спохватилась:
– Да ведь я цену не знаю. Наверное, нужно позвонить и спросить…
Маня чуть не застонала.
…Звонить? А если никто не ответит? А если телефон неправильный? Или давно изменился?! Мало ли что может быть! И ей придется… снять это платье и опять надеть рубаху с вышитой божьей коровкой?!
– Елена, – проговорила в трубку директриса, Маня замерла. – Здравствуйте, это Ольга, директор отеля «Лермонтовские ванны» в Пятигорске, помните меня? Вы у нас останавливались, когда показ был! Ваше платье у нас осталось! Вот его… купить хотят… Вы посмотрите, я вам фотографии отправила…
Директриса немного послушала, что ей говорит трубка.
– Да, да, вот сейчас только и сфотографировала! Тоже наша гостья, писательница Покровская. У нас все гости такие… хорошие. Она хочет купить, спрашивает, сколько стоит.
И еще немного послушала, а потом протянула телефон Мане:
– Вас просит, – сказала она отчего-то шепотом.
Маня взяла трубку потной рукой.
– Дорогая, – сказал ей в ухо низкий голос. Сказал так, словно они были сто лет знакомы, потом расстались и вот наконец-то вновь разговаривают. – Дорогая, я даже не ожидала, что кто-то может так украсить собой мое… изделие.
И неведомая, далекая, знаменитая Пелевина засмеялась басом.
– Это не платье, – пробормотала Маня. – Это произведение искусства.
– Ну конечно! – согласилась Пелевина с энтузиазмом. – Все дело в том, дорогая, что я не занимаюсь платьями, а занимаюсь как раз искусством. Должно быть, поэтому у меня и получаются… неплохие платья.
– Вы знаете, я никогда не думала… даже представить себе не могла… так не бывает… я и платьев не ношу, – бормотала Маня, как в бреду, страшась спросить самое главное. – Но я просто… скончаюсь на месте, если у меня не будет этого платья…
Пелевина опять засмеялась, и опять басом:
– Какая вы милая детка, – сказала она. – И какая искренняя, сейчас это большая редкость. И вы не скончаетесь на месте, потому что платье уже ваше! Оно вас нашло.
– Да… но сколько оно стоит? – выговорила Маня. – Здесь никто не знает…
– Да я сама не знаю, – призналась Пелевина. – Этим помощники занимаются, я ничего в этом не понимаю. Люблю ваши книжки, между прочим! Вы отлично пишете, увлекательно.
– Спасибо, но… сколько я должна?..
Тут знаменитая художница задумалась, словно прикидывала.
– Ну, оно недешевое, это точно. Там много вышивки, а вышиваем мы только руками, и ткань… редкая, лен и шелк. Пуговицы все тоже ручной работы…
Маня замерла с телефоном возле уха. Пелевина все что-то прикидывала, словно разговаривала сама с собой мимо трубки.
– А знаете что, – вдруг сказала она громко. – Берите его так! И носите! И радуйтесь!
– Как – так? – не поняла Маня.
– Без денег! Все равно мои помощники про него забыли и отчета от меня не потребуют! – И она опять засмеялась.
Маня дошла до дивана и опустилась на него, ноги ее не держали, слишком много переживаний.
– Нет, так я не могу, – слабо сказала она, понимая, что может, может! – Я не возьму…
– Возьмете! Оно же прямо ваше! Должно быть, я шила его для вас, только тогда еще об этом не знала. Отправляйтесь в нем на свидание! Только подверните рукава, так задумано! Прям на пару сантиметров, там лента такая вшита…
– Елена, я… мне как раз нужно было платье, чтобы пойти на свидание…
– Вот и ступайте!.. Передайте трубку той милой даме из отеля, я ей все объясню.
Маня отдала телефон, посмотрела на Вольку, а потом на свое отражение в зеркале. Вернее, на платье в зеркале.
– Вам повезло, – проговорила рядом Ольга с некоторой завистью. – Надо же.
– Мне повезло, – согласилась Маня. – Еще как повезло…
…Может, все же права Анна Иосифовна? И ее теории о Маниной нужности и особом предназначении не такой уж и бред?
Она пишет – и все вокруг происходит само собой.
Появляется Дмитрий Раневский и почему-то говорит, что любит, погибающая от голода собака потихоньку поправляется, Елена Пелевина словно специально для нее забывает в Пятигорске подиумное платье и говорит, что не возьмет за него денег…
Может быть, Мари спасет Мишеля?
Может быть, Раневский раскроет преступление, а потом женится на Мане под аркой из роз?
Жених, в знак любви и верности поцелуйте невесту!..
Тут она вдруг поняла, что время идет, а она еще даже из отеля не вышла, а предполагаемый жених ждет ее «возле вождя», подхватила собаку, сумочку, вязанную крючком, и помчалась.
Он сидел на лавочке и читал газету.
Старомодную бумажную газету.
На каждой лавочке сидело по старику точно с такой же газетой или по молодой матери с коляской.
Вождь указывал рукой на горы.
Цветы на клумбах изнемогали от зноя.
Маня подходила, стараясь не спешить.
Раневский поднял глаза, посмотрел по сторонам, взглянул на Маню и опять уткнулся в разворот.
Волька тянул поводок, ему хотелось поскорее подбежать к приятелю и облобызать его.
Майор вдруг отшвырнул газету, встал, как будто его подбросило, и уставился на Маню.
– Здравия желаю, товарищ майор, – глупо сказала Маня. – Что это ты вскочил, как будто я старший по званию?
– Маня? – спросил он, словно сомневался, что это она.
– Дима? – передразнила она, торжествуя.
– Но… что такое?!
– Новое платье от великого модельера Елены Пелевиной.
Он сел на лавочку, примяв газету.
– Маня, ты страшно красивая.
– Спасибо.
– Да не спасибо! – выговорил он с досадой. – А ты сама не понимаешь, какая ты красивая!..
– Я не понимаю, – согласилась Маня, продолжая торжествовать и упиваться моментом. – Ты можешь попробовать мне рассказать.
Он нашарил ее руку и притянул к себе.
– Я не могу рассказать. Ты… какая-то необыкновенная, Маня. Выходи за меня замуж. Лучше прямо сейчас. Ты не знаешь, где здесь загс?
– Нас не распишут, мы не местные.
– Я потрясу удостоверением.
– Анна Иосифовна знакома с мэром, говорят, он отличный мужик. Мы его попросим посодействовать.
– Мэр плюс удостоверение – большая сила.
– Мое платье – тоже большая сила.
Они продолжали нести околесицу, но остановиться были не в силах, ни он, ни она. Непонятно, что они станут делать, как только кончатся эти бессмысленные, глупые слова.
– Маня, – сказал вконец изнемогший Раневский, – правда, выходи за меня замуж. Нет никаких гарантий, это все понятно. Но из нас с тобой выйдет очень хорошая семья.
Писательница присела на лавочку рядом с ним. И посмотрела серьезно.
– Я не знаю, Дим. Страшно и непонятно.
– Ну, мы так и не узнаем, пока не попробуем. – Тут он спохватился, словно испугавшись. – Нет, это не срочно, мы еще даже на свидание не сходили!
– Пойдем? – предложила Маня. – Куда ты там хотел идти? В дом Истоминых?..
– Это не свидание, Маня.
– Зато у меня новое платье.
Взявшись за руки, как школьники на экскурсии, они неторопливо спустились по широкой лестнице. Волька трусил рядом, как хорошо воспитанная собака, охраняющая школьную экскурсию.
– Вон наша «Антилопа Гну».
Машина был белая, с синей надписью «Следственный комитет» на боку.
Маня страшно обрадовалась «Антилопе».
– Ты знаешь, я по этим горам за последнее время так находилась, что сил никаких нет! Коленка болит. Так что «Антилопа» как раз кстати.
– Ты хотела танцевать голой при луне, помнишь? Говорила, что это обязательно для всех пассажиров «Антилопы»!
– Я так не говорила.
– Именно так и говорила!
…И околесица продолжалась до самой калитки дома Натальи Истоминой, увитой виноградными листьями.
У Раневского были ключи, он оторвал бумажную ленту с печатью и отомкнул замок.
У Мани сжалось сердце.
Вон беседка, где они сидели с Натальей, ковры на перилах так и висят. Толстый рыжий кот, должно быть, давно ушел из дома – хозяев нет, еды нет, жизнь кончилась.
Она кончилась как-то у всех разом – у Толяна, Натальи и даже у кота.
Ничего не сбылось – ни черешневые деревья в саду, ни собственное дело, ничего.
В Москве продюсер Гарик, должно быть, ругал мертвого Толяна на чем свет стоит – не оправдал надежд, вложенных денег не отработал. Мнимые подружки и поддельные жены тоже обозлились – Маня видела это собственными глазами!
Никому из них нет дела до того, что погибла… целая вселенная, целый мир перестал существовать.
Никому не нужны ковры на перилах беседки, лебеди, вышитые бисером, кружевные покрывала, нарциссы в вазе и холодный нарзан. Никому не нужны мечты и надежды этой погибшей вселенной, все кончилось, заново ничего не начать.
– Маня, не реви.
– Ты знаешь, – выговорила она, торопливо утирая слезы, – Соня Крузенштерн на съемке делала вид, что незнакома с Толяном. Как ты думаешь, зачем?..
– Я с ней еще не разговаривал.
– Нет, ну зачем, зачем?.. Накануне они всем объявили, что летят в Пятигорск на тусу вместе, Паулину он из квартиры выгнал, а на съемке Соня представлялась его поклонницей и хотела с ним сфотографироваться.
– Маня, моя профессия запрещает всякие… гадания, понимаешь? Я могу или точно знать что-то, или не знать. Вы здесь сидели?
– Вон в беседке. Наталья меня сначала хотела выгнать, а потом разговорилась и не стала выгонять. Рассказывала о жизни, а потом пошла за нарзаном. Жарко было.
Раневский зашел в беседку, огляделся и присел на лавочку.
Маня заходить не стала, не смогла.
– И мне показалось, что вон там, в иве, кто-то прятался. Видишь иву?
Майор оглянулся и посмотрел. И смешно почесал себя за ухом.
– Вижу. Вот что совсем мне непонятно, так это выбор времени и места для обоих преступлений. На съемке полно народу, пропускной режим, у всех спрашивают паспорта. И в гримерке душат подушкой ведущего!.. Здесь убивают хозяйку дома, а у нее в беседке в это время сидит гостья! Идиотизм какой-то. Почему не через полчаса, когда гостья уйдет? Почему Толяна нужно было убивать в студии, а не у него на квартире, к примеру?
– А может, тот, кто убил, в квартиру к нему попасть никак не мог, а на съемку смог? Записался в массовку, и все дела.
Раневский пожал плечами и задумался надолго.
– Я схожу в дом, – сказал он наконец. – А ты сиди здесь, ты мне там не нужна.
Маня малодушно, по-заячьи порадовалась, что не придется заходить туда, где она нашла мертвую Наталью, которая только что была живой. И не нужно заново переживать то, что она пережила тогда.
Майора не было довольно долго.
Маня с Волькой обошли сад, розы уже начали подсыхать, у помидоров стали чернеть и вянуть листья.
Никому стали не нужны розы и помидоры.
…Обязательно нужно узнать, что с мальчишкой, сыном. Где он и с кем. И если что – помочь. Анна Иосифовна наверняка знает, что нужно сделать, чтобы помочь!.. Она всегда всем помогает, и Маня тоже постарается…
– Маня, постарайся в точности вспомнить, о чем вы говорили, прежде чем Наталья ушла в дом.
Она чуть не упала в кусты от неожиданности. Майор поддержал ее под руку. У него было непривычное, злое и растерянное выражение.
Должно быть, оттого, что он все увидел: и лебедей из бисера, и портрет Толяна в горностаевой мантии, и гору подушек, прикрытых кружевной накидочкой.
– О том, что Толян хотел свой ресторан. Хотел заработать имя и деньги, потом вернуться в Пятигорск и открыть ресторан. Это была его мечта. Готовил очень вкусно, об этом тоже говорили. Потом об этой фальшивой жене, еще о Соне Крузенштерн. Наталья говорила, что с некоторых пор он стал дружить только со знаменитостями. Еще про какие-то коктейли – он пьет на вечеринках коктейли, а ему нельзя, у него давление…
Раневский терпеливо слушал.
Маня старательно вспоминала.
– Что-то про костюмы, он только раз и надел на свадьбу, а потом поклялся, что никогда больше не наденет… – И тут она сообразила. – Дим, Наталья пошла за альбомами. За нарзаном и альбомами с фотографиями!..
– В доме нет никаких альбомов.
– Вот именно! Я… когда вбежала и увидела… Наталью… я не в себе была, понимаешь? Я только одно знала – мне нужно срочно звонить в отделение. Но я поднялась по лестнице. Она же с лестницы упала.
– Мань, ты совсем… не в себе была, что ли? – спросил он грубо. – А если бы ты на злодея нарвалась?! Он уже убил дважды, третий раз легко, уж поверь мне!..
– Наталья хотела показать мне свадебные фотографии, – не слушая, продолжала Маня. – Она говорила, очень смешные.
Волька, понимая, что она волнуется, плюхнулся ей на ногу и задрал остроухую башку – чтоб контролировать ситуацию.
Раневский взял ее за руку, чтобы контролировать ситуацию, и повел с солнцепека в беседку.
– И когда я поднялась на второй этаж, в ящиках было пусто! – Маня вытерла мокрый лоб. – Дим, получается, ее убили… из-за альбомов?! Из-за старых фотографий?!
– Маня, я не могу гадать. Мне устав запрещает.
– А я могу! Кто-то сидел в иве, подкрался к нам, услышал, о чем мы говорим, проник в дом, убил Наталью и забрал альбомы!
– Подкрался, подслушал, проник! Тебе бы романы писать.
– Зачем-то нужно было забрать из дома старые фотографии, – заключила Маня. – И до того это было важно, что даже мое присутствие не остановило! Вряд ли Толян с Натальей хранили свои семейные фотографии в… цифре! В «облаке», или где сейчас все хранят! Скорее всего, они были только в домашнем архиве, ведь он настоящую жену никогда не показывал этим, как они называются… подписчикам, скрывал от всех! Дим, ну ведь так получается, да?
Он пожал плечами.
Маня продолжала рассуждать:
– У кого еще могут быть старые фотографии Истоминых?
– У вдовы Звягина, лучшего друга, – подсказал майор.
– У доктора Пушкина, – подхватила Маня. – Он их всех знал.
Раневский на этот раз не стал пожимать плечами, зато сказал:
– Логично.
– Бежим, Димка.
– Далеко?
– К Пушкину! Вдову нужно искать, мы же не знаем, где она, а доктор наверняка на месте.
В ветеринарную клинику они ворвались, как всегда, со служебного входа, и медсестра Настя, не признав, поднялась навстречу и очень строго спросила, что им нужно, – и с собаками только через приемную!
– Настя, это мы, – громко заговорила Маня. – Василий Иванович на месте?..
– Господи, – пробормотала медсестра в изумлении и сделала большие глаза, – что это с вами случилось?..
Маня моментально поняла вопрос, еще бы!..
– Новое платье! – И она покрутилась немного в тесном и темноватом коридоре ветклиники, пахнущей дезинфекцией и зверями. – Со мной случилось новое потрясающее платье!
– Вообще плюс вайб! Чиназес!.. Как из ТикТока!.. А раньше так кринжово было!..
– Это на каком языке? – мрачно поинтересовался майор Раневский у писательницы Покровской.
Та махнула рукой и перевела:
– Настя говорит, что я выгляжу очень модно и молодежно, а раньше выглядела неприлично.
– Да ладно, – поразился майор.
– Сто пудов, – подтвердила Настя. – Я Василия Ивановича позову, он на приеме! А вы, может, к собачке пока пройдете? Хотя в таком платье, конечно… вдруг собачку на вас вырвет?..
Но Маня, разумеется, устремилась «к собачке», позабыв обо всем на свете.
Майор решил, что заходить в собачий изолятор ни за что не станет, просто постоит на пороге.
Как Маня боялась зайти в дом, где произошло убийство, так и Раневский боялся зайти в помещение, где мыкалось непонятное существо, вызывавшее у него брезгливую жалость, и брезгливости было гораздо больше, чем жалости.
Существо стояло в клетке – видимо, поднялось, заслышав Манин голос, – и Раневский в очередной раз поразился, что оно такое крохотное, с его ладонь. Оно стояло на тонких, как спички, ногах, лысый хвост вилял быстро-быстро, словно крутилась в воздухе черная бечевка. Костистый череп тыкался в прутья решетки, но все же не пролезал наружу.
– Ты моя хорошая, Лидочка! – вскричала Маня. – Как я рада тебя видеть, и ты тоже рада, я понимаю, понимаю! Насть, можно я ее подержу?
– Можно. Она уже и ест сама, и… остальное все тоже сама. От капельницы отключили, перевели на обычный корм, ну, только повышенной калорийности. Скоро можно будет забирать!
Очень осторожно и бережно Маня достала существо из клетки и прижала к себе, к своему необыкновенному платью.
– Ты моя хорошая, храбрая собака, – приговаривала Маня, одним пальцем поглаживая храбрую собаку по голове. Рукой ее нельзя было гладить, можно было только накрыть всю, целиком. – Ты почти поправилась, моя дорогая!.. Ты не сдалась, ты старалась.
Крохотным воробьиным языком так называемая собака лизала Мане лицо и пальцы. Время от времени она переставала лизать, запрокидывала голову, отчего сзади на черепе собирались мелкие морщинистые складки, и смотрела Мане в лицо, замерев.
– Дим, она поправляется! Ты понимаешь?
– Отчасти.
– Димка, она такая молодец!.. Она прорвалась из кольца блокады! И осталась жива!
– Что ты станешь с ней делать, Маня?
На такой глупый вопрос писательница даже отвечать не стала.
– Подержи одну секундочку, только осторожненько! Я телефон возьму, сфотографирую! Мы потом будем сравнивать, какой она была – и какой стала. И хохотать, и ужасаться!
И Маня сунула существо ему в ладони. Непроизвольно он взял.
Оно показалось ему очень горячим, словно температурным. Прохладными были только бумажки ушей и бечевка хвоста. Тонкие, как у рыбы, ребра ходили под кожей. Оно судорожно, верхом, дышало.
Майор испуганно прижал существо к футболке, опасаясь, что оно может как-то… сломаться у него в руках.
– Ты разве собака? – спросил майор, стараясь не разнюниться. – Ты же… непонятно кто.
Тут это самое непонятно кто неизвестно почему стало царапаться, словно намереваясь забраться ему на плечо.
Не понимая, что нужно, он подставил ладонь под костистый невесомый зад, приподнял, и Лидочка нервно лизнула майора в нос.
…Да чтоб вы все провалились к чертовой бабушке!.. Не нужно лезть к нему, лизать в нос, преданно заглядывать в глаза!.. Он терпеть не может маленьких собак, они все склочные, брехливые, трясущиеся! Он офицер, взрослый мужик, он вовсе не писательница Марина Покровская, с ее фантазиями и бурными проявлениями чувств!..
Когда писательница, с ее фантазиями и проявлениями, вернулась, майор сидел на колченогом стуле, прижимая крохотную собаку к щеке и закрыв глаза.
Та самозабвенно лизала ему лицо.
Маня постояла секунду в дверях, ничего не стала фотографировать и тихонько вышла, оставив их одних.
– Вот такие-то дела, – сказала она Вольке, который ждал в коридоре, очень строгий и серьезный, готовый ко всему.
Хлопнула дверь, и доктор Пушкин громко заговорил издалека:
– Писательница нарисовалась! Очухалась? Как твое горло?
– Я и забыла про него.
– Что такое с тобой, писательница? На бал, что ль, собралась?
– Новое платье купила! Знаменитый модельер пошил!..
– Медаль ему на грудь, модельеру, и благодарность в приказе!.. А твой где? Как это он тебя одну шастать отпускает?! Если б я был твой муж, глаз бы с тебя не спустил!..
– Мы вместе пришли! Он там… у Лидочки.
– Боец она, Лидочка эта твоя! Выжила, и, удивительное дело, после такой дистрофии даже без системных изменений! Печень в порядке, почки в порядке, сердце отличное! Кормить хорошо и гулять побольше, вот и вся недолга.
Пушкин подошел вплотную, придирчиво осмотрел Маню с головы до ног, задержался взглядом на шее, фыркнул носом и покрутил головой.
– Хороша! – заключил он и уселся за стол. – Коленку полечи, писательница, как врач тебе говорю. Пока молодая, нога просто ныть будет, а потом, к старости, начнешь всерьез хромать, оно тебе надо! Собаку сегодня не отдам, пусть еще пару ночей в стационаре поночует, для контроля. Или ты зачем явилась?
Из стационара вышел Раневский с собакой, которая лежала у него в выемке между плечом и шеей и старательно лизала ему ухо. Он держал ее правой рукой, а левой страховал, чтоб не упала.
– Во дает! – завидев майора, загремел доктор Пушкин. – Тебе кто позволил животное из стерильной обстановки выносить?! Ты у себя в управлении самовольничай, майор, а у меня нельзя! Неси обратно! Настя, кто разрешил?
– Товарищ полковник, – странным голосом проговорил Раневский, вцепившись в собаку. – Она там совсем одна сидит…
– А ты думаешь, я ей цыган с медведя'ми должен пригнать? Чтоб развлекали?!
– Товарищ полковник, разрешите мне ее на пять минут. На улицу вынести. На солнце. Пять минут. Можете засечь.
Пушкин замолк на полуслове, опять покрутил головой, с шумом выдохнул и сказал:
– Засекаю. Пять минут.
Маня вышла следом за Раневским.
Он пристроился на лавочку на самом солнцепеке. Собака сидела у него на ладони. Бумажные прозрачные уши трепетали и ходили ходуном, крошечный нос дрожал. Она изо все сил прижималась к Раневскому и щурилась на солнце.
Маня опустилась рядом.
– Как она выжила? – пробормотала писательница, не глядя на майора.
– Очень хотела выжить.
– Дим, я тоже хотела выжить. Когда осталась одна. Наверное, вот как эта собака.
– Я понимаю.
– Я жила… наперекор. Жила, просто чтоб не умереть.
– Я понимаю.
– Всех спасти нельзя, – продолжала Маня, уверен-ная, что он на самом деле все понимает. – Но ведь кого-то можно.
– Время! – крикнул от дверей Пушкин. – Давайте назад!.. Я вам ее отдам через два дня, тогда целуйтесь с ней сколько хотите!
После того как Лидочку вернули на место – она тотчас же принялась бегать по клетке и очень тихо, словно шепотом, вопросительно гавкнула. Маня вспомнила, зачем они пришли.
Вовсе не за собакой и разговорами о жизни!..
– Василий Иванович, помните, вы говорили, что знали обоих, Истомина и Звягина, его лучшего друга?
Доктор вдруг нацепил очки и по очереди посмотрел на обоих:
– Слух прошел, будто Толян погиб. А вчера моя Галина сказала, что Наталью, жену его, у них в доме прикончили. Вот прям на днях! Правда это?
Раневский кивнул.
– Так ты по этому делу здесь обретаешься?
– Так точно.
– А Леха при каких делах? Он давно уж умер, а где его жена, я знать не знаю.
– Василий Иванович, – горячо вступила Маня. – У вас не сталось никаких старых фотографий Истоминых? Может, свадебных? Или других… семейных?
– А тебе зачем, писательница?
…Не могла же она рассказать доктору… обо всем!
О подложной жене Паулине, которую назначили на эту роль «для раскрутки», о новой возлюбленной Соне Крузенштерн, о красных туфлях в гримерке, о «порше» с номерами «ТОЛЯН», об украденных семейных альбомах и о том, что кто-то прятался в иве!..
Доктор счел бы ее сумасшедшей и не поверил ни единому слову.
Доктор жил в другом мире, где люди, солнце, собаки, горы, виноградники и ачма – все настоящее. Может, не всегда красивое, может, не самое идеальное, но – настоящее. Не имеющее отношения к жажде славы, миллионам подписчиков и криптовалютам.
И Маня соврала доктору. Это она умела.
– Я хочу написать об Истомине, – сказала она. – Историю его жизни. А для этого мне нужны какие-нибудь факты, вот, например, старые фотографии.
– А, – это доктору Пушкину было понятно, – поищу, должно быть, у жены где-то есть. Если чего, пришлю тебе. А ты чего-нибудь нарасследовал, майор?
– Да так, – отозвался Раневский. – Пока только подозреваемых вычеркиваю.
– Наташку жалко больно, – Пушкин вздохнул. – Ее-то за что? И Толян! Говорят, он в Москве большими делами ворочал, а там кто его знает… Такая хорошая у них семья. И парнишка неплохой. Сейчас у молодежи только и забот, что телефоны пялить, а он каждым летом то на бахче, то на винограде – зарабатывал все. Да они все работящие, Истомины.
– Работящие, – согласился майор неопределенно.
– Собаку раньше послезавтра не отдам, – напомнил доктор. – И все, что надо, купите! Корм щенячий, миски, одеялко потеплее. Ей сейчас сил набираться нужно.
Они вышли на пятигроский солнцепек и пошли по улице вниз, забыв, что где-то в кустах возле ветклиники осталась «Антилопа Гну».
Так они шли некоторое время, а потом Раневский спохватился:
– Маня, у нас же машина.
– Ну да, да.
…Что-то странное, до невозможности интимное то и дело происходило с ними в ветеринарной клинике. И причиной этого интимного оказывалась лысая дрожащая собака, которая не умерла, потому что очень старалась.
Маня видела картинку: майор сидит, скорчившись на стуле, прижав к щеке неведомое существо, и гладит пальцем тощий хребет. А потом несет существо на плече на солнце, на воздух, а доктор засекает пять минут.
И эта картинка намертво прилепилась к ней.
Должно быть, если б они прожили вместе лет сорок или пятьдесят, Маня узнала бы его хуже, чем за эти несколько визитов к непонятной собаке.
После собаки Маня чувствовала себя рядом с Раневским неловко, как будто только что подсматривала за ним в щелку, и подсмотрела нечто, вовсе ей не предназначенное.
А он был мрачен и неразговорчив.
– Куда поедем? – бодро спросила она, когда он завел мотор. – На свидание?
– Мань, мне нужно в местное управление. Я бы запросы кое-какие сделал.
Маня помолчала, собираясь с духом.
– Отвези меня к домику Лермонтова.
Страшно было вновь отправляться во «временной континуум», но выхода нет. Она должна узнать все до конца и в случае чего… помочь Мари спасти Мишеля.
Всех спасти нельзя, но кого-то можно.
…Ах да, она же и есть Мари!..
Майор притормозил перед калиткой, выкрашенной синей краской, горевшей под яростным кавказским солнцем. Возле каменного забора стояла толпа туристов, экскурсовод рассказывал, туристы вытягивали шеи, чтоб рассмотреть, что там, за забором.
– Почему тебя туда пускают? – вдруг удивился майор. – Музей закрыт, вон объявление.
– У меня большие связи, – объяснила Маня, выбираясь из машины. – И вообще, я влюблена в научного сотрудника Даниила, ты забыл.
И она пошла к служебному входу в своем новом великолепном платье, и он проводил ее глазами.