Глава 2
…Вот она, Маня Поливанова, писательница Марина Покровская, страшно любит свою работу – придумывать истории и писать.
Просто сидеть за компьютером и набирать слова, одно за другим, одно за другим.
Совершенно непонятным образом потом из этих слов рождался… целый мир.
Мир получался особенным, принадлежал только Мане и был таким, каким она хотела его видеть. Нет, он мог быть и страшным, и не слишком удобным, и совсем некрасивым, зато Маня точно знала, что в любую минуту эти самые магические слова могут… изменить ее мир к лучшему!
Пойдет дождь там, где была засуха; наступит мир там, где воевали; вылечится больной, который совсем было собрался помирать; полюбит жизнь самый распоследний циник; рождественский гусь воздвигнется в середину праздничного стола; полетит в небо зеленый шар, и девушка проводит его глазами…
Именно так и будет, и все это сделают… слова с ее, Маниной, помощью. Их нужно просто выпустить на свободу, дать им место – что может быть лучше!..
…«Ты не писатель, ты графоманша и поденщица, – устало говорил Алекс, мужчина ее жизни и большой литературный талант. – Писать можно только о том, что невыносимо, понимаешь?! Невыносимо грязно, невыносимо больно! А иначе для чего?! Чтобы убить время, свое собственное и твоих так называемых читателей? Они не хотят думать, подавай им развлечения, и ты угодливо – кушать подано, все как заказывали: любовь-морковь, страсти-мордасти, цветочки-лютики, справедливость торжествует, зло повержено, неспешным пирком да за свадебку! Неужели тебе не понятно, что такие времена настали, когда лучше вообще не писать?! Или, если уж берешься, сделай милость – правду и ничего кроме правды!»
Маня соглашалась с ним во всем – конечно, правда и ничего кроме правды, но правда виделась ей именно такой, какой она ее описывала!..
…Не в лютиках дело!
Писательница Покровская искренне верила: каждый человек – что самый настоящий, что книжный – живет так, как он сам себе придумал.
И если жизнь испытывает на прочность – на изгиб и на излом, – самое главное… не сдаваться.
Стараться изо всех сил, действовать, верить, рыть носом землю – и все получится.
Старания никогда не пропадают втуне и не остаются без награды.
По крайней мере, Мане так казалось…
Вдруг у кого-то из болтавшихся возле крыльца затрещала рация и сквозь помехи, слово говорили как раз из Владивостока, донеслось:
– Стас, где вы все, команда всем службам по местам!.. Мотор минут через двадцать!
– Вот и отлично, – бодро сказал водитель Гена. – А то Анна Иосифовна беспокоится.
Маня вздохнула виновато, словно она сама испортила… что там чинили? Пульт, вот что!.. И Анна ее в этом уличила.
Алекс Шан-Гирей опять принялся было произносить какую-то речь у нее в голове, но Маня решительно захлопнула к нему дверь – нужно дотянуть как-нибудь дурацкую программу и мчать домой писать роман!..
В коридорах была суета, народ двигался во все стороны, что-то скрежетали рации, и хотелось от всего этого спрятаться, но Маня с Волькой сразу в гримерку не пошли, а завернули за угол – Мане хотелось проверить некую теорию.
В закутке коридора по правую руку были две двери. Одна без всякой таблички, а на другой…
Маня хихикнула.
На другой было красиво написано «ТОЛЯН».
Дверь распахнулась, из «ТОЛЯНА» вышел парень с гарнитурой на ухе и папкой под мышкой.
– Вы заблудились? – с ходу начал он, завидев Маню. – Я вас сейчас провожу. Я Саша, директор программы.
– Прекрасно, – похвалила Маня директора.
– Нам бы с вами договор подписать, – продолжал парень озабоченно. – Мы всегда до съемки подписываем, но сегодня дурдом, Наташа забыла вам на подпись дать.
– Да я подпишу, не переживайте.
– Просто у нас всякое бывает. Снимаем, а потом герой вдруг говорит: меня в эфир давать нельзя.
– Меня давать можно.
Навстречу им попалась давешняя редакторша, которая каталась на машине «ТОЛЯН».
– У себя, Саш? Мне ключи от машины нужно отдать.
– У себя.
– А Эдик коробку принес? Из багажника?
– Вроде принес, но ты у самого спроси!
Тут всунулась писательница:
– А что, сам капризный?.. Трудно с ним работать?
И Саша, и девушка посмотрели на нее в некотором затруднении.
– Когда как, – наконец признался директор программы.
– Но в целом ничего, бывает хуже!.. – подхватила редакторша. – Ведущие всегда… важные такие. Не знаешь, как подъехать! А с Толяном дело иметь можно!
– А мне бы автограф, – сказали рядом. – Можно?..
Маня повернулась: еще одна девушка, совсем не по телевизионному хорошенькая, просительно заглядывала ей в лицо.
– С удовольствием, но у меня с собой ничего нет…
– Да не ваш, – немного обиделась хорошенькая девушка, – мне бы автограф Толяна! Он там, да? Можно к нему?
Маня покраснела до ушей.
Стыдоба какая! Что ты все принимаешь на свой счет?! Человек тебя знать не знает, в глаза никогда не видел, ни одной книжки не прочел! Хочет автограф знаменитого шефа и телевизионной звезды, а ты кто такая?!
– Я зайду, да? – и хорошенькая протиснулась плечиком.
– Нет, извините, – опомнился Саша. – К ведущим в гримерки заходить нельзя.
– А может, мне можно? – улыбнулась девушка. Улыбка у нее тоже была прехорошенькая. – Ну, пожалуйста!..
Тут вмешалась редакторша:
– Меня зовут Настя, прошу прощения, но у нас правда строго запрещено заходить к ведущим. После съемки можно будет подойти и взять автограф.
– Я все-таки зайду, – решила хорошенькая, не слушая. – Ну, не съест же он меня!.. Ну, выгонит, ну и что!
– Да нельзя же!..
– Вы из массовки? – вдруг спросила писательница Покровская и крепко взяла хорошенькую под руку.
– Почем вы знаете?
– Красивая очень, – объявила Маня, увлекая девушку за собой. – И нарядная. Здесь таких не бывает.
Девушка с некоторым недоумением поймала в зеркале собственное отражение: шифоновое платье до полу, из-под летящих юбок выглядывали носочки блестящих босоножек, волосы заколоты так небрежно, что совершенно ясно: парикмахер вдумчиво трудился над небрежностью несколько часов.
– Да самая обычная, – произнесла она с некоторым удовлетворением, увиденное ей явно понравилось. – Платье как платье. А что такое?
Маня продолжала увлекать ее по коридору.
– Понимаете, – принялась задушевно объяснять она, – здешние девушки в основном в раздолбанных шлепанцах и футболках. Ну, еще штаны попросторней! Они же мечутся как угорелые! Вон посмотрите!
Мимо как раз промчалась именно такая: в шлепанцах, мятой футболке и скособоченных джинсах. Она что-то нервно говорила в хрипящую рацию.
– Разве вы такая?..
– Нет, – согласилась красавица, – совсем не такая! А как вас зовут?
– Марина Покровская, – представилась Маня. – А вас?
– Соня Крузенштерн.
– Какое красивое имя! – Маня ловко и аккуратно выдернула свою руку и так же ловко подсунула под локоть Соне руку редакторши. – Вот мы и пришли. Вот наша студия. Вы же в кулинарной программе записывались?
– Да, да! Где шеф Толян ведущий!
– Вот и отлично, редактор сейчас проводит вас на место.
Маня скроила улыбку и бросилась наутек.
– Спасибо вам, Марина, – сказал догнавший ее директор Саша. – А то непонятно, как быть. Скандал затевать нельзя, объяснить ничего невозможно!
Маня вздохнула. Она мечтала только об одном: чтобы канитель поскорее закончилась.
– Как же она не знает, как вас зовут, когда мы сорок минут писали и вы все время были с шефом? – вдруг удивился Саша.
– Она на меня и не смотрела, – объяснила Маня. – Она придумывала, как ей половчее взять автограф у Толяна!..
Дорогу им преградила уборщица в синей форме, очень возмущенная:
– Алексан Сергеич, вы как хотите, а я тут ни при чем! – Уборщица потрясла в воздухе коробкой, набитой всякой дрянью и мусором – пакетами от чипсов, обертками от шоколадок и мороженого, мятыми пластиковыми бутылками. – Кто ее туда бухнул, не знаю, а только если у ведущего ко мне претензии, так сразу говорю, я не виновата!..
– Какие претензии, что вы мне суете, Конкордия Ивановна?!
– Коробку, – не моргнув глазом, сказала уборщица. – А кто ее туда бухнул, понятия не имею!
– Куда?!
– Да ведущему под дверь! А туда всякого разного насыпали! Народу сколько толкается! Откуда ж я знала, что там коробка! Я в глаза ее не видала!..
– Марина, проходите. Ваш гример на месте? А, сейчас я ее позову. Конкордия Иванова, мы потом разберемся с коробкой, я сейчас занят.
– Да говорю же, не я ее туда определила!..
Маня втиснулась в гримерку и втянула за собой Сашу и Вольку.
– Как ее зовут? Уборщицу?
– Вообще, Кора, – Саша улыбнулся. – Конкордия – полное имя.
– Впишу в роман, – решила писательница Покровская. – И ту, вторую, тоже, которая Соня Крузенштерн! Да, Саш, вы Конкордии на вид не ставьте, эту коробку наверняка сам Толян в коридор и выставил.
– Почему?!
– Потому что это его коробка, водитель доставал ее из машины. Я видела.
– Вы внимательная.
– Работа такая, – пожала плечами Маня на манер своего приятеля следователя Раневского.
Следователь Раневский то и дело пожимал плечами и вздыхал, прикидываясь туповатым ментом из сериала.
Вбежала гримерша Инна, и Саша ретировался, как показалось Мане, с облегчением.
– Вот скажите, – тараторила Инна, принимаясь наносить на бывшее Манино лицо, с утра превращенное в неподвижную маску, очередной слой лакокрасочных изделий, – ведь правда сейчас нельзя говорить «гример», если гример женщина, да? И гримерша тоже нельзя, да?
– А как же говорить? – удивилась Маня из-под облаков штукатурки.
– Ну, теперь нужно говорить по-другому. Например, не редакторша, а редакторка. Не партнерша, а партнерка. Докторка тоже.
– А если баран – женщина, стало быть, баранка, – подхватила Маня, – или если академик, то академка. Или вот если шофер, то шоферка.
– Вы шутите? – уточнила Инна спустя некоторое время. – Да?..
– Да, – призналась Маня, – шучу, Инночка. Вот у чехов писательница как раз и будет писателка, но мы-то с вами по-русски говорим, а не по-чешски.
– А все сейчас говорят, что…
– Сейчас все говорят: приехал с отпуска, пришел со школы! – вдруг вспылила Маня. С ней такое бывало. – Вернулся с магазина! Это вовсе не означает, что так можно говорить! Это означает повальную неграмотность! Всеобщую! Все на ликвидацию безграмотности! Букварь и делегатку женотдела в каждый населенный пункт!
– Что вы говорите? – опять уточнила Инна.
– Ничего, – буркнула Маня. – Я молчу. Вам послышалось.
– А как же говорить-то?
Маня вздохнула.
В полном и недовольном молчании они закончили «поправлять грим», и гримерша – видимо, нынче правильно говорить «гримерка» – вышла, чтоб узнать, «когда начнут».
Но прошло полчаса, Маня устала чесать Вольку, который тоже был недоволен и хотел на волю и в пампасы, а все не начинали.
Отчего-то Маня вдруг сильно забеспокоилась, с ней и такое бывало. Словно вдруг накатывала тревога, потели ладони, становилось трудно дышать.
Анна Иосифовна советовала ей наведаться к врачу, чтоб тот прописал «таблеточки», но Маня, как всегда, обещала сходить, но все никак…
Тут вдруг за стенкой раздался… вскрик.
Это был такой вскрик, что моментально стало ясно: что-то случилось, и это не оторванный второпях каблук и не разбитая на ходу чашка.
Волька встопорщил на загривке шерсть и зарычал грозно.
Маня выскочила в коридор, понеслась, припадая на левую ногу, добралась до распахнутой двери с надписью «ТОЛЯН».
Какие-то люди, несколько человек, стояли полукругом и молча смотрели внутрь.
Маня вытянула шею и тоже посмотрела.
Знаменитый шеф-повар и телеведущий Толян Истомин в белоснежном кителе лежал на диване, задрав подбородок.
Борода торчала, как у казненного стрельца.
Рядом на полу валялась диванная подушка.
Редакторша Настя тянула его за рукав, вид у нее был безумный.
– Стойте! – закричала Маня Поливанова. – Стойте, что вы делаете?!
И стала протискиваться вперед.
Но тут Настя потянула еще раз, Толян скатился с дивана, грохнулся на пол, рука безжизненно стукнула о ковер.
Все отшатнулись в разные стороны.
Маня подошла и наклонилась.
Настя смотрела на нее остановившимися от ужаса глазами.
– Вызывайте все службы, – отчеканила Маня. – Реанимация уже не поможет, но на всякий случай вызывайте тоже.
Настя медленно-медленно подняла обе руки и так же медленно зажала себе рот.
– Анна Иосифовна, что вы, в самом деле?! Я не виновата, что его задушили подушкой, этого повара, да еще на съемке! Это же не я его задушила!
– Еще не хватает!
– Анна Иосифовна, ну куда мне было ехать, когда тут такое началось – прокуратура, врачи, менты, следаки!..
– Маня, прошу тебя говорить по-человечески.
– Хорошо, пусть будут «правоохранительные органы». Конечно, я в городе осталась! И не поеду в деревню, они ведь еще будут спрашивать! Я свидетель!
– Ты писатель. – Анна поднялась из-за стола и стала ходить по кабинету. Ноздри у нее чуть раздувались, признак тяжелого гнева. – Я не могу все время водить тебя за руку, Маня! Ты взрослый человек. И у меня есть свои дела и обязанности, я не могу бросить издательство и полностью посвятить себя заботам о тебе.
– Что вы, – перепугалась писательница Покровская, – не нужно себя посвящать… заботам…
– Что за вздор ты бормочешь!.. Я сделала все, чтобы ты отправилась к себе и нормально работала! Нет, тебя все же угораздило оказаться причастной к гадкой истории.
– Это не гадкая история, а убийство, Анна Иосифовна.
– Убийство, по-твоему, не гадкая история? Теперь ты заявляешь, что вообще в деревню не поедешь, а это означает только, что не будет романа.
– Можно подумать, что я не человек, а машина для производства текста!
– Да, – вдруг совершенно спокойно согласилась Анна. – Так и есть. Очень глупо с твоей стороны этого не понимать.
– Чего не понимать?! – тяжко поразилась Маня. – Я что, станок этого… как его… первопечатника Ивана Федорова?
– Станок первопечатника – это я, – продолжала Анна тем же тоном. – Я печатаю и издаю книги. А ты именно устройство для придумывания и создания текстов. Это же так понятно!
Маня смотрела на издательницу во все глаза.
Сорвала очки, протерла их полой рубахи, чтобы лучше видеть, и опять уставилась.
– Ты родилась для того, чтобы писать. И когда ты пишешь, у тебя все хорошо. Ты не болеешь, не падаешь с лестниц, не впадаешь в отчаяние. Тебе… некогда все это проделывать! Как только ты перестаешь писать, начинается ерунда. Неужели ты никогда этого не замечала, Маня? Твои выкрутасы терпят только в обмен на книги, которые ты пишешь. Без книг тебя никто не станет терпеть.
– Кто… не станет? – осторожно спросила Маня.
Анна махнула рукой с досадой:
– Какие глупости ты спрашиваешь!
– И все-таки… кто меня терпит? И мои выкрутасы?
– Вселенная, – отчеканила Анна, и Маня чуть не упала со стула. – Высшие силы. Ангелы и демоны. Творец. Придумай, ты придумываешь гораздо лучше меня.
Воцарилась пауза.
– Анна Иосифовна, – наконец заговорила изумленная Маня. – Вы уверены, что всей этой компании есть до меня дело?
– Есть, пока ты пишешь. Как только перестаешь, они перестают тебя видеть.
…Издательница спятила, пронеслось в голове у писательницы. Вот что бывает, когда живешь жизнь среди сумасшедших литераторов и фантазеров!
– Видишь ли, – продолжала издательница, – я точно знаю, что высшие силы видят только движущиеся объекты. Замершая жизнь перестает быть жизнью! Ты появилась на свет, чтобы писать. У тебя нет и не может быть других целей. Я спрашиваю тебя, почему ты не пишешь вовсе или пишешь так мало? Зачем ты испытываешь терпение тех, кто прислал тебя сюда?
– Куда – сюда? В издательство?..
– Нет, в наш мир. В нашу жизнь.
Маня снова сняла очки и стала протирать. Потом полезла пятерней в короткие волосы и стала чесать голову – признак крайней растерянности и душевной смуты.
Волька, дремавший посреди кабинета, задрал голову и навострил уши.
Анна вернулась за стол, сложила руки. Свет плескался в необыкновенном перстне, и блики мешали Мане, сбивали с толку.
– Анна Иосифовна, я правда… Я ничего не поняла.
– Чего именно?
– Вы же разумный человек! Вы материалист! Бизнесмен! Издательство процветает! Вы составляете таблицы! И считаете деньги! И вдруг начинаете толковать про какие-то… высшие силы и предназначение!.. И про Творца! Вы правда… верите во все это?
Анна перевела на нее взгляд.
– Не верю, а точно знаю, Маня. Мир устроен очень разумно и логично. Мало кто об этом подозревает, потому что всем лень приобретать необходимые знания и додумывать до конца.
– Анна Иосифовна, вас что, завлекли сектанты? Или вы теперь еще и хиромант? Или как они называются?
– Понятия не имею, о ком ты спрашиваешь.
– Да, но Алекс утверждает, что моя писанина – треш для болванов!
– Маня, прошу тебя не говорить на обезьяньем языке.
– И что мне давно нужно бросить писать!
– Маня, тебе давно пора начать писать. Всеми силами я пытаюсь тебя к этому сподвигнуть, а ты упираешься, и тоже всеми силами. Я не могу понять почему.
– Анна Иосифовна, я пишу… просто потому, что пишу. Иногда выходит ничего, иногда совсем плохо, но это не означает, что некие высшие силы ждут каждого моего романа! Что вы говорите?!
– Что мир устроен разумно. И логично. Ты нужна миру, чтобы люди, его населяющие, читали твои книжки.
– Зачем?! Алекс говорит, что…
– Ах, избавь меня, пожалуйста, от цитат из Алекса.
– Но он… на самом деле писатель! Из нас двоих только он и есть писатель, а я графоман и фантазерка.
– Очень хорошо, только почему ты не пишешь? Все графоманы выдают горы текста. А от тебя невозможно дождаться одной книги в год!
Маня совсем растерялась.
И призналась:
– Я не знаю.
– Если тебе будет интересно, я когда-нибудь расскажу тебе о предназначении Алекса. У вас они совсем разные, тут ты права. Не нужно прилаживать свое личное предназначение к нему. Ты не приладишь. Хочешь чаю, Маня? Мне привезли превосходный китайский, красный. Специально для тебя.
Маня знала свою издательницу много лет, и за все эти годы так и не привыкла к ее манере мгновенно переходить от заоблачно сложных вопросов к самым простым и приземленным.
– Нет, подождите, давайте еще поговорим о… моем предназначении!
– Пока достаточно. Ты подумай над тем, что я тебе сказала. Подумай всерьез.
Анна велела секретарю подать чай, вышла из-за стола и стала смотреть в окно.
Ее окна выходили во внутренний двор издательства, где был разбит чудесный маленький садик. Зимой там ставили елки и снеговиков, а сейчас цвели пионы и маки. К макам ежегодно подсаживали васильки, чтобы в центре Москвы получался настоящий деревенский луг.
Маня этот садик обожала.
– Ты должна уехать, – не оборачиваясь, отчеканила Анна. – Подальше. Я все знаю. Из своей деревни ты моментально примчишься обратно и будешь заниматься чем угодно, только не романом.
«Чем угодно» означало, что Маня опять затеет детективное расследование. Должна же она узнать, кто задушил бедолагу Толяна Истомина подушкой в собственной гримерной!..
Почти на глазах сотни человек!
И Маня почти предсказала убийство!..
– Куда ты хочешь поехать?
– А?
– Я спрашиваю, куда тебе хочется поехать? Может быть, на море? В Сочи сейчас слишком жарко и многолюдно, зато в Калиниграде прекрасно. И Балтика, на мой вкус, гораздо приятней теплых морей.
– Анна Иосифовна, не выдумывайте. Никуда я сейчас не поеду, у меня… и денег нет, я почти год не пишу.
– Зато у меня есть деньги, – перебила Анна. – Итак, куда?
– Анна Иосифовна…
– Маня, я прошу тебя, не отнимай у меня время. Я и так бесконечно тобой занимаюсь! Если и я перестану работать, мы все пойдем по миру.
– Это точно…
Некая мысль грозовой молнией… нет, лучше быстрокрылой ласточкой… нет, пожалуй, падающим метеором промелькнула в писательской голове.
Это была не совсем добропорядочная мысль, пожалуй, даже постыдная, но Маня набрала воздуха и выпалила:
– Я хочу поехать в Пятигорск.
Анна, ничего не заподозрившая, живо оглянулась:
– Именно в Пятигорск? Не в Кисловодск? Там прекрасные санатории.
– Слишком жарко и многолюдно.
– Ты думаешь, в Пятигорске прохладней?.. – Анна вернулась за стол и принялась записывать. – На самом деле, это интересно. Я только три дня назад получила приглашение на открытие прелестной гостиницы. Постой, как же она называется? Одну секунду. Да, вот. Отель «Лермонтовские ванны».
– Вы бываете в Пятигорске? – поразилась Маня.
– Каждый сентябрь, – ответила Анна как ни в чем не бывало. – Российский фонд культуры проводит там превосходный форум, я никогда не пропускаю. А что тебя удивляет?
Маню удивляло в Анне… все.
Сколько лет она знала свою издательницу, столько лет удивлялась!
Вот и Пятигорск, пришедший Мане в голову только что, оказался знакомым и давно освоенным Анной местом.
Должно быть, если бы писательница выказала желание отправиться на остров Итуруп, оказалось бы, что у издательницы там давно присмотрен прелестный домик на берегу Тихого океана и есть знакомый капитан, готовый в любую минуту выйти в море, чтобы писательница смогла в свободное от работы время заняться промыслом палтуса!..
…Может, в мире и впрямь есть какая-то другая логика, не та, что у всех на виду? Может, он и впрямь устроен удобно и надежно?.. И совсем не так плохо и страшно, как кажется?
– Анна Иосифовна, – спросила Маня вкрадчиво, – вы что, в Пятигорске всех знаете?..
– Нет, только мэра, очень толковый молодой человек. А почему ты спрашиваешь?
Маня спрашивала потому, что ей решительно не хотелось встретить там каких-нибудь Анниных знакомых!
– Я ему позвоню, – продолжала Анна, – чтобы за тобой там присмотрели и ты ни в чем не нуждалась.
– Не нужно, пожалуйста! Я вас умоляю! Ну, правда! Мне всегда так неловко, когда за мной… присматривают!..
Анна нажала кнопку на переговорном устройстве:
– Леночка, поторопите чай. И запишите, пожалуйста, билет в Минеральные Воды на Марию Алексеевну Поливанову, бизнес-класс, не забудьте доплатить за собаку. Машину, чтобы встретили в аэропорту. В Пятигорске в отеле «Лермонтовские ванны» люкс с завтраком, окна на гору, а не на променад. Допустим, на послезавтра.
– Анна Иосифовна, я не успею!..
Та и ухом не повела.
– С открытой датой, мы не можем быть уверены, что Мария Алексеевна закончит книгу в какой-то определенный день. Лена, минут через двадцать соедините меня с директором отеля, а потом с мэром Пятигорска. Пока все, спасибо.
– Ничего себе, все, – пробормотала Маня и повесила голову.
Теперь, когда Пятигорск стал неотвратимой реальностью, а не быстрокрылой ласточкой, промелькнувшей у нее голове, затея показалась ей дикой.
– Там сейчас жарко и просто прекрасно, – Анна улыбалась. Она была уверена, что идеальное решение найдено. – Бери сарафаны и шляпы. И льняные костюмы. И все для минеральных ванн. В Пятигорске отпускают целебные ванны, ты как раз подлечишь свою ногу.
– Анна Иосифовна!
– Обязательно наведайся к Лермонтову. Домик совсем рядом. Я позвоню директору музея и…
– Анна Иосифовна!
– …тебе дадут лучшего экскурсовода. Его зовут Даниил, он большой дамский угодник и знаток своего дела. И, пожалуйста, не забудь передать мой поклон и привет.
– Экскурсоводу?
– Михаилу Лермонтову, – сказала Анна и улыбнулась.
– Господи, что это за место?!
Маня нащупала кнопку и опустила стекло.
В лицо ударили жаркий воздух, музыка, громкий говор, гудки машин, звуки аккордеона, запахи цветов и дыма мангалов.
– Так это и есть Цветник, – водитель посмотрел на нее в зеркало заднего вида. – Вы здесь живете!
– В Цветнике?!
– Да, по правую руку.
Маня никогда не видела таких чудес – может быть, только в фильмах пятидесятых годов прошлого века, где герои отправлялись «на воды»!
В обе стороны от вымощенной брусчаткой улицы расходился то ли бульвар, то ли парк, запруженный гуляющими в шляпах, парусиновых брюках и легких платьях. Все люди казались загорелыми и веселыми. Буйство цветов невозможно было осознать – они казались смоделированными на компьютере, ибо в реальной жизни такого просто быть не могло. С левой стороны возвышался островерхий, почти готический дом с бронзовой вывеской «Кофейня…» и какая-то греческая фамилия – Маня не успела рассмотреть, – а за ним еще один замок, голубой, летящий, тонкий!.. На лавочках сидели дамы под кружевными зонтами и мужчины, занятые шахматами и нардами, словно вокруг не было никакой толпы! Человек в белом картузе наяривал на аккордеоне «Миллион алых роз», вокруг него стояли несколько дородных теток и пели хором. Разносчик, перекрикивая песню про розы, повторял нараспев: «Моррожено! Пятигорско моррооожено! Само вкусно в мире морожено!»
Мане немедленно захотелось мороженого!
…Да, но как и где она станет жить и писать свой роман, когда вокруг… такая бурная жизнь?!
– Да мы уже приехали, – словно угадал ее мысли водитель. – Можно выходить. Вещи я принесу.
Маня начала неловко выбираться из салона.
– А куда идти?
– Во-он, видите?
Маня посмотрела, куда он показывал.
Длинное одноэтажное здание с высокими усадебными дверьми, треугольной классической крышей, выстроенное словно из итальянского яркого и веселого камня, имело два крыла и располагалось ближе к горе, движение и гомон толпы не достигали ее. На узких клумбах, обрамляющих вход, тоже буйствовали неземной красоты цветы.
«Лермонтовские ванны» – название на фронтоне набрано скромным золотом.
…Да уж.