Глава 1. Не своя

Есть три вещи, в которых я хороша безоговорочно: математика, наглость и умение портить богатеньким аппетит одним своим существованием.

Последнее, кстати, выходит само собой. Особого таланта не требует.

Достаточно зайти в столовую «Аксиомы» — самого пафосного, самого снобского, самого пропитанного деньгами универа страны — в кроссовках за триста рублей, с рыжими кудрями, которые не укладываются ни в какую причёску и живут собственной анархической жизнью, и с подносом, на котором лежит самая дешёвая позиция меню.

И всё. Можно ничего не делать. Аппетит у половины зала уже испорчен.

Я Вера. И я здесь не своя.

Причём не своя демонстративно, с удовольствием, я бы даже сказала — творчески.

Видите ли, в «Аксиому» люди попадают двумя путями.

Первый — родиться в правильной семье, с правильной фамилией и трастовым фондом размером с бюджет небольшого государства. Этим путём пришли девяносто процентов здешнего контингента — холёные, лощёные, пахнущие дорогим парфюмом и врождённой уверенностью, что мир им что-то должен по факту рождения.

Второй путь — мой. Я въехала сюда на стипендии. На чистых, ничем не разбавленных мозгах. Без гроша, без связей, без фамилии, которая открывала бы двери. Просто сдала вступительные так, что приёмная комиссия минут пять молча перечитывала мои результаты, подозревая ошибку или мошенничество.

Ошибки не было. Был просто очень хороший мозг в очень неподходящей социальной упаковке.

И вот этого «Аксиома» мне простить не может.

Потому что одно дело — бедная девочка, которая знает своё место, тихонько сидит в уголке и благодарит небо за возможность дышать с богатыми одним воздухом.

А совсем другое — я. Которая не благодарит. Которая не сидит в уголке. Которая смотрит на всю эту золочёную публику ровно так же, как они смотрят на меня, — сверху вниз, с лёгким брезгливым любопытством, как на занятный, но не слишком ценный экспонат.

Это сбивает их с толку. Это их бесит. И, не скрою, это доставляет мне ни с чем не сравнимое удовольствие.

— Смотрите-ка, — раздался голос за моей спиной, когда я искала, куда бы приземлиться со своим плебейским подносом. — Стипендия снова обедает. Надо же. Я думала, вас кормят отдельно. Где-то. Не с нами.

Я даже не стала оборачиваться сразу. Дала себе пару секунд — насладиться. Потому что узнала голос: Алиса. Или Алина. Или как там её — одна из взаимозаменяемых блондинок-мажорок, которые передвигались по кампусу стайками, как красивые, но не обременённые интеллектом рыбки.

Эта конкретная невзлюбила меня с первого дня — кажется, за то, что я на семинаре поправила её ответ. Публично. И, к несчастью для неё, справедливо.

Я обернулась. Улыбнулась — широко, тепло, обезоруживающе. Я умею улыбаться так, что человек на секунду расслабляется и думает, что сейчас будет мило.

Зря думает.

— Алиночка, — проворковала я. — Солнышко. Конечно нас кормят отдельно. Нас кормят знаниями. Тебе, я смотрю, эту опцию в пакет не включили — видимо, родители доплатили, чтобы тебя не беспокоили лишним. Очень предусмотрительно. Меньше знаешь — крепче спишь, а спать тебе, судя по последней контрольной, придётся долго.

В её свите кто-то прыснул. Алина — я всё-таки решила, что Алина, — пошла пятнами.

— Ты… да ты вообще понимаешь, с кем разговариваешь?

— С человеком, который путает «генезис» и «генетику», — любезно подсказала я. — Я была на твоём докладе. Это было незабываемо. Я даже законспектировала пару перлов — на чёрный день, когда станет грустно и захочется поднять себе настроение.

— Папа сейз, — прошипела она (и да, она реально ввернула английское словечко, потому что у этой публики считается шиком пересыпать речь иностранщиной, особенно когда сказать по существу нечего), — что таким, как ты, тут не место.

Секунду я мысленно переводила. «Сейз» — это от английского глагола «говорить», то есть в переводе на человеческий вся фраза означала всего-навсего «папа говорит». Но у этой публики считалось высшим шиком пересыпать речь иностранщиной — особенно когда по существу сказать нечего. Дорогая обёртка, пустая коробка. История всей их жизни.

— Передавай папе привет, — кивнула я. — И спасибо ему. Серьёзно. Если бы таким, как я, тут было место по умолчанию, мне не было бы так весело его занимать. Вопреки. А «вопреки», Алиночка, — это, знаешь ли, единственный способ что-то по-настоящему ценить. Тебе не понять. Тебе всё дали. А мне — пришлось взять.

И я отошла. Не дожидаясь ответа, потому что ответа у неё, разумеется, не было. У них никогда нет ответа. В этом и беда людей, которым всё досталось даром: они не учатся драться. Зачем драться, если всё и так твоё?

А я драться умею. Меня жизнь научила — рано и доходчиво.

Я нашла свободный стол у окна, плюхнулась, выдохнула и наконец занялась своим дешёвым, но честно оплаченным обедом.

Знаете, что самое смешное? Я ведь не злая. Честное слово.

Я добрая, отзывчивая и при случае последнюю булочку отдам — проверено, отдавала. Просто у меня есть одно железное правило, выработанное годами: первой я не нападаю. Но если задели — отвечаю так, чтобы желание задеть снова отпало надолго. Желательно навсегда.

Это не злость. Это техника безопасности. Когда ты рыжая, без денег и наглая в мире золочёных снобов, броню приходится носить не снимая. Иначе сожрут. А я предпочитаю, чтобы жрали других.

— Опять кого-то довела? — Рядом со стуком приземлился поднос, а следом — Арина.

Вот, кстати. Единственный человек в этом гадючнике, рядом с которым я могу выдохнуть.

Арина Воронцова — моя подруга ещё с загранучёбы, единственная, кто знал меня до «Аксиомы».

Мы с ней — лёд и пламя в буквальном смысле: я громкая, рыжая и взрывная, она холодная, светлая и собранная, как хирургический инструмент.

Со стороны и не скажешь, что подруги. Но мы спелись когда-то именно на контрасте — две девочки, каждая из которых не вписывалась в свой пейзаж по-своему.

— Я никого не доводила, — оскорбилась я. — Я вела просветительскую работу. Несла свет знаний во тьму мажорских умов. Тяжёлая, между прочим, миссия. Неблагодарная.

— Алина опять?

— Алина опять. — Я вонзила вилку в котлету сомнительного происхождения. — Представляешь, она мне заявила, что таким, как я, тут не место. С отсылкой к мнению папы. Папа, видите ли, сейз.

Арина чуть приподняла бровь — её фирменное движение, заменяющее ей целый спектр человеческих эмоций.

— И ты, конечно, промолчала.

— Я? Промолчала? — Я прижала руку к груди. — Арина. Солнце моё. Ты меня сколько лет знаешь? Я скорее перестану дышать.

— Знаю, — вздохнула она. — Потому и спросила. Из слабой, угасающей надежды, что ты однажды повзрослеешь.

— Не дождёшься. Взросление — для тех, у кого закончились силы веселиться. У меня не закончились.

Она почти улыбнулась. У Арины «почти улыбнулась» — это как у нормального человека расхохотаться в голос, так что я засчитала себе очко.

И вот ради таких моментов, кстати, стоило сюда пробиваться.

Не ради дипломов — хотя и ради них тоже.

Не ради престижа этих гулких готических коридоров с витражами и портретами мёртвых благодетелей, взирающих на студентов с плохо скрытым осуждением.

А ради простого, упрямого факта: я здесь.

Я, девчонка из ниоткуда, без денег и фамилии, сижу в самом неприступном храме элитарности страны и обедаю котлетой сомнительного происхождения с видом наследной принцессы.

Потому что «Аксиома» — это, может, и корт богатеньких. Но играют на нём по правилам, которые я освоила лучше всех. По правилам ума. А ум, в отличие от трастового фонда, не наследуется. Его или есть, или нет.

У меня — есть. И это, дамы и господа, не обсуждается. Это аксиома.

— Ты сегодня какая-то особенно воинственная, — заметила Арина, разглядывая меня. — Случилось что?

— Завтра вывесят списки на программу, — сказала я, и впервые за весь день мой голос потерял часть своей фирменной наглости. — Грантовую. Ту самую.

Арина поняла сразу. Она вообще понимала меня с полуслова — редкое и драгоценное качество.

Потому что эта программа была не просто «ещё одной строчкой в резюме».

Для местных мажоров — да, развлечение, способ блеснуть.

А для меня — всё. Билет. Шанс закрепиться, доказать, что моё место здесь — не случайность и не каприз приёмной комиссии. Что я не «стипендия, которая снова обедает». Что я — игрок.

— Ты пройдёшь, — спокойно сказала Арина. — Ты лучшая на потоке, и ты это знаешь.

— Знаю, — согласилась я. Скромность — не из моих добродетелей, врать не буду. — Меня беспокоит не «пройду ли». Меня беспокоит другое.

— Что?

Я отложила вилку. Посмотрела в окно, на этот золочёный, чужой, прекрасный и ненавистный кампус, и сказала то, чего ещё не знала, насколько окажусь права:

— Меня беспокоит, с кем меня поставят в пару. Потому что — ты не поверишь — но это, кажется, решает жребий. Жеребьёвка. У них тут всё через жеребьёвку, эти спортивные психопаты даже учёбу превратили в теннисный турнир. — Я фыркнула. — Представь, что мне выпадет какой-нибудь блистательный наследник пустоты. Я ж его придушу. Прямо на первом совместном занятии. И сядет твоя Вера. За мажора. Обидно-то как.

Арина посмотрела на меня странно. Как-то очень… знающе. С тенью чего-то, подозрительно похожего на злорадство.

— Что? — насторожилась я. — Чего ты так смотришь?

— Ничего, — сказала она, и уголок её рта дрогнул. — Просто… вспомнила кое-что. Из собственного опыта. Знаешь, иногда жребий знает лучше нас, кого нам подсунуть.

— Звучит зловеще.

— Поживёшь — увидишь, — загадочно сказала Арина и вернулась к своему салату.

А я сидела, смотрела на неё и впервые за день испытала что-то вроде беспокойства. Лёгкого, на краешке сознания. Как сквозняк из приоткрытой двери, которую ты вроде бы закрывал.

Знала бы я тогда.

Знала бы я, КОГО мне подсунет этот треклятый жребий.

Я бы, наверное, бросила всё и сбежала. Далеко. В какой-нибудь нормальный, человеческий универ, где люди ходят в кроссовках за триста рублей и не говорят «папа сейз».

Но я не знала. И поэтому просто доела свою котлету сомнительного происхождения, обозвала про себя Алину ещё парой ласковых — и пошла на лекцию.

Навстречу, как выяснится очень скоро, самой большой ошибке и самой большой удаче в своей жизни.

Которые, по закону подлости, окажутся одним и тем же человеком.