Глава 2. Держись, Вера

У меня есть одна суперспособность, которой я не горжусь, но и отрицать не стану: я мгновенно вычисляю людей, которые будут мне врагами.

Профессора Эдуарда Генриховича Воронова я вычислила за восемь секунд. Ровно столько ему понадобилось, чтобы войти в аудиторию, обвести взглядом притихших студентов — и при виде меня едва заметно поморщиться. Как от запаха, источник которого пока непонятен, но уже неприятен.

Восемь секунд. Личный рекорд.

Эдуард Генрихович вёл у нас теорию игр — тот самый предмет, вокруг которого крутилась вся грантовая программа, и, по совместительству, единственную дисциплину в этом универе, ради которой я готова была вставать по утрам с почти религиозным трепетом.

Теория игр — это математика человеческих решений.

Как люди ведут себя, когда на кону что-то стоит. Кто кооперируется, кто предаёт, кто блефует и почему.

Для девочки, которая всю жизнь выживала, прогнозируя людей, это была не наука. Это было зеркало.

Я любила этот предмет до дрожи.

И именно поэтому особенно бесило, что его преподавал он.

Эдуард Генрихович был мэтром. Светилом. Человеком с таким количеством регалий, что они, кажется, не помещались на его визитке и продолжались на обороте.

Он носил твидовые пиджаки с замшевыми заплатами на локтях, говорил неторопливо, со вкусом, обожал звук собственного голоса и взирал на студентов сверху вниз с высоты своего академического Олимпа.

Особенно — на тех, кто посмел пробраться на этот Олимп без правильной фамилии.

То есть на меня.

— Прежде чем мы начнём, — произнёс он, раскладывая бумаги с медлительностью человека, которому некуда спешить, потому что весь мир подождёт, — напомню: грантовая программа стартует на следующей неделе. Пары будут определены жеребьёвкой. — Лёгкая пауза, тонкая улыбка. — Знаю, некоторых из вас это нервирует. Но поверьте моему опыту: способный человек проявит себя в любой паре. А неспособный… — он сделал паузу, и его взгляд, как бы случайно, скользнул в мою сторону, — …останется тем, кто он есть. Жребий лишь обнажает суть.

По аудитории прошелестел смешок. Элитная часть, разумеется. Они всегда смеялись его шуткам — особенно тем, что были направлены вниз, в сторону дешёвых мест.

Я почувствовала, как внутри привычно вспыхнул огонёк. Знакомый, тёплый, требующий немедленно открыть рот и объяснить уважаемому профессору, что суть обнажает не жребий, а вот такие вот «случайные» взгляды в сторону единственной стипендиатки в аудитории.

Держись, Вера.

Держись, чёрт тебя побери.

Я вцепилась пальцами в край стола. Потому что вот в чём была загвоздка, вся горькая, неудобная правда моего положения:

Алину я могла класть на лопатки сколько угодно. Алина мне ничего не сделает. Максимум — нажалуется папе, а папе на меня плевать ровно до тех пор, пока я не мешаю его дочери блистать (а я мешаю, конечно, самим фактом существования, но это недоказуемо).

А вот Эдуард Генрихович… Эдуард Генрихович держал в своих холёных руках мой грант. Мою защиту. Моё будущее. Одно неосторожное слово — и он с улыбкой мэтра, по всем правилам, совершенно законно, утопит меня в баллах так, что никакая гениальность не вытащит.

Он будет придираться к запятым. Он будет находить «недочёты» там, где их нет. Он сделает мою жизнь академическим адом — и комар носа не подточит.

Ради всего святого, Вера. Ради гранта. Промолчи. Просто промолчи.

Я молчала. Героически. Кусала язык так, что чувствовала вкус крови — фигурально, но почти буквально.

Лекция потекла дальше. И вот тут случилось то, что обычно и случается, когда я слушаю любимый предмет: я забыла, что надо быть незаметной.

Эдуард Генрихович разбирал классическую задачу — повторяющуюся дилемму заключённого. Ну, вы знаете: двое могут либо сотрудничать, либо предать друг друга; в разовой игре выгодно предать, но если игра повторяется много раз, картина меняется.

Он вёл к выводу о превосходстве одной конкретной стратегии — и по дороге допустил неточность. Маленькую. Изящную. Почти незаметную.

Почти.

Он сформулировал условие так, что при его раскладе оптимальная стратегия выходила другой — не той, к которой он вёл. Ошибка была не катастрофической. Просто он, увлёкшись звуком собственного голоса, перепутал параметр. Любой бы пропустил.

Я — не любой.

И — клянусь, я не хотела — рука сама поползла вверх.

Вера. ВЕРА. Опусти руку. Опусти. Руку.

Поздно.

— Да? — Эдуард Генрихович воззрился на меня с таким выражением, будто заговорила мебель. — У стипендиатки есть вопрос?

Вот оно. «У стипендиатки». Не «у вас», не по имени — а так, чтобы все вспомнили, кто я в этом зале.

Огонёк внутри полыхнул в полноценный костёр. Сотня дерзостей выстроилась в очередь у меня на языке, отталкивая друг друга локтями, — острых, точных, разящих наповал.

Грант, Вера. Грант. Будущее. Брат. Всё, ради чего ты грызла гранит, пока эти ели с золотой ложечки. Не смей.

И я… сдержалась.

Почти.

— Не вопрос, Эдуард Генрихович, — сказала я, и голос мой был сама вежливость, сама кротость, мёд с сахаром. — Скорее уточнение. Вы сейчас задали условие, при котором ваша же оптимальная стратегия немного… проигрывает. Кажется, параметр выгоды перепутан местами. Чисто арифметически. С кем не бывает.

Вот это «с кем не бывает» я добавила зря. Я знаю.

Не удержалась — это был мой компромисс с собственной природой: убрать десять дерзостей, но одну, маленькую, всё-таки оставить. Заусенец. Чтобы не сойти с ума.

В аудитории стало очень тихо.

Эдуард Генрихович медленно повернулся к доске. Посмотрел на свою выкладку. Я видела по едва дрогнувшему плечу — он понял, что я права. Что стипендиатка с дешёвых мест только что при всех поймала мэтра на ошибке. Вежливо. С улыбкой. С этим невыносимым «с кем не бывает».

Любой нормальный преподаватель сказал бы: «А ведь верно, благодарю за внимательность». И всё. И мы бы даже, может, поладили.

Но Эдуард Генрихович не был нормальным преподавателем. Эдуард Генрихович был уязвлённым снобом.

— Любопытно, — процедил он, не глядя на меня, стирая выкладку с такой силой, что взвизгнул мел. — Похвальное рвение. Хотя, знаете ли, истинная одарённость проявляется не в том, чтобы ловить других на мелочах. А в том, чтобы создавать своё. — Он наконец обернулся, и в глазах его был лёд. — Но этому, боюсь, не научишься. С этим рождаются. В определённых… условиях.

И вот тут он улыбнулся. Тонко. Понимающе. Давая мне понять, что «определённые условия» — это точно не мои условия.

Не кроссовки за триста рублей. Не стипендия. Не девочка из ниоткуда.

Туше, профессор.

Я улыбнулась в ответ — так же тонко, так же вежливо, не дав ему ни единого повода. Но мы оба знали, что произошло. Я поймала его на ошибке, он поставил меня на место, и между нами с этой секунды протянулась тонкая, звенящая, абсолютно отчётливая нить вражды.

Я нажила врага. Опасного, могущественного, держащего моё будущее за горло.

Замечательно. Просто замечательно.

Ну а что ты хотела, Вера. Ты не умеешь по-другому.

Остаток лекции я просидела, как примерная девочка, не поднимая руки, даже когда он допустил ещё одну неточность (на этот раз я промолчала — записала в блокнот, для себя, для будущего, мстительно).

Я смотрела на этого холёного, самовлюблённого человека и думала о том, как же несправедливо устроен мир.

Потому что я знала теорию игр лучше него. Не нахрапом — по-настоящему, нутром. Я чувствовала эти стратегии, как другие чувствуют музыку. А он — он просто вызубрил, защитил, оброс регалиями и теперь восседал на кафедре, раздавая снисхождение тем, кто не вышел происхождением.

И от этого человека зависело, дадут ли мне грант.

— Как прошло? — спросила Арина, когда я вывалилась из аудитории с лицом человека, только что героически проигравшего войну с самим собой.

— Я познакомилась с новым врагом, — сообщила я бодро. — Профессор Воронов. Сноб, мэтр, считает, что талант выдают вместе с трастовым фондом. Я поймала его на ошибке.

Арина прикрыла глаза.

— Вслух?

— Очень вежливо. Я добавила «с кем не бывает».

— Вера.

— Я знаю. Знаю! — Я взмахнула руками. — Но он первый начал, Арина! Он сказал «у стипендиатки есть вопрос» таким тоном, будто я не вопрос задаю, а пол пришла мыть! И я сдержалась! Честное слово, сдержалась — на девяносто пять процентов! Эти пять процентов меня просто доконают однажды, я чувствую.

— Эти пять процентов, — сказала Арина серьёзно, — однажды стоили мне очень дорого. Поверь человеку, который тоже не умеет молчать. Иногда стоит. Особенно когда другой держит в руках то, что тебе нужно.

Я вздохнула.

Потому что она была права. Чёрт бы её побрал, она всегда была права.

Эдуард Генрихович держал в руках мой грант. А я только что плюнула ему — пусть и крошечной, вежливой, обёрнутой в мёд капелькой — прямо в его академическое самолюбие.

И теперь предстояло как-то с этим жить. Грызть этот гранит, доказывать своё, делать проект — под надзором человека, который спал и видел, как я провалюсь.

— Ничего, — сказала я больше себе, чем Арине, расправляя плечи. — Прорвёмся. Я всегда прорываюсь. Главное теперь — не вытянуть в напарники ещё какого-нибудь идиота. С Вороновым над душой мне только идиота в паре и не хватало для полного счастья.

Знала бы я.

Честное слово, если бы вселенная давала мне хоть какие-то предупреждения, я бы научилась их читать.