Глава 3. Котик

Если профессор Воронов был моим врагом по необходимости — врагом, которого я не выбирала и предпочла бы обойти стороной, — то с Тимом всё обстояло куда сложнее.

Тим был врагом по велению сердца. Моего. Которое почему-то начинало биться чаще каждый раз, когда этот невыносимый человек оказывался в радиусе слышимости.

От раздражения, разумеется. Исключительно от раздражения. От чего же ещё.

Познакомились мы с ним пару недель назад, при обстоятельствах, которые он почему-то до сих пор вспоминал с содроганием, а я — с глубоким, тёплым удовлетворением.

В двух словах: меня привела в их компанию Арина, я застала самоуверенного блондина в процессе раздачи всем присутствующим своего обаяния — щедро, как благотворитель раздаёт милостыню, — и в первые же тридцать секунд отобрала у него и булочку, и шутку, и, судя по выражению лица, остатки самоуважения.

С тех пор он называл меня «рыжей угрозой». Я его — «котиком». Он краснел. Я цвела.

Это, как вы понимаете, была любовь. В смысле — война. Постоянно путаю эти слова.

— О, кого я вижу, — раздался знакомый бархатный голос, стоило мне зайти в общую гостиную, где наша разношёрстная компания обычно зависала между парами. — Рыжая угроза собственной персоной. Я уж испугался, день пройдёт впустую — без твоих оскорблений мне как-то пресно живётся.

Тим возлежал на диване в позе римского патриция — раскинувшись, закинув ногу на ногу, с видом человека, которому принадлежит не только этот диван, но и всё вокруг, включая воздух.

Светлые волосы небрежно падали на лоб — именно так небрежно, как падают волосы, на небрежность которых потрачено немало усилий.

Рубашка расстёгнута ровно на одну пуговицу больше, чем нужно.

Улыбка — та самая, фирменная, от которой, по слухам, половина кампуса теряла способность к связной речи.

На меня эта улыбка действовала примерно как реклама дорогого парфюма: вижу, что красиво, понимаю, что дорого, покупать не собираюсь.

— Тимочка, — пропела я, плюхаясь в кресло напротив и закидывая ноги на подлокотник с той же барственной наглостью, что и он. — А я смотрю, ты опять занят любимым делом. Лежишь и существуешь. Не переутомись, солнце. Это ведь так изматывает — быть украшением интерьера.

— Это не лень, — оскорбился он, прижимая руку к сердцу. — Это стратегический отдых. Я, между прочим, коплю силы.

— Для чего? Для следующего приёма пищи?

— Для тебя, рыжая. — Он перекатился на бок, подпёр голову рукой и уставился на меня с этим своим невозможным, дразнящим прищуром. — Ты же выматываешь меня одним своим присутствием. Это, я тебе скажу, тяжёлый труд — постоянно придумывать, чем тебе ответить. Ты меня губишь. Я раньше был беззаботным красивым идиотом, а теперь приходится думать. Думать, Вера! В моём возрасте! Это вредно для лица.

— Не переживай, — утешила я. — За лицо можешь быть спокоен. Думать оно тебе не мешает по одной простой причине.

— Какой же?

— Отсутствие процесса не оставляет следов.

Где-то сбоку фыркнула Арина. Марк — её вечно невозмутимый Марк — хмыкнул и пробормотал что-то вроде «снимаю шляпу». А Тим…

Тим засмеялся.

И вот это, между прочим, и было самое обидное. Самое выводящее из себя.

Потому что любой нормальный мажор на его месте надулся бы, обиделся, ушёл бы зализывать уязвлённое самолюбие.

А этот — смеялся. Искренне, заразительно, запрокинув голову, как будто я не оскорбила его только что, а сделала роскошный подарок.

Его невозможно было задеть. В этом и заключалась вся проблема.

Я кидала в него лучшими своими стрелами — острыми, отравленными, выверенными, — а он ловил их в воздухе, любовался ими и просил ещё.

Это сбивало с толку. Это бесило. Это — и вот в этом я не призналась бы даже под пытками — это было ужасно, непозволительно весело.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, рыжая? — сказал он, отсмеявшись, и в голосе вдруг скользнуло что-то почти серьёзное. — Ты единственный человек в этом серпентарии, который разговаривает со мной как с равным. Не лебезит, не падает в обморок от моей неземной красоты, не ищет выгоды. Просто хамит от души. Это… освежает.

— Не обольщайся, — отрезала я, проигнорировав предательское тепло, разлившееся где-то под рёбрами. — Я хамлю всем одинаково. Ты не особенный. Ты просто чаще попадаешься.

— Вот! — Он ткнул в меня пальцем с торжеством. — Вот за это. За «ты не особенный». Ты хоть понимаешь, что мне это последний раз говорили в три года? И то, кажется, нянька, которую потом уволили.

— Какая трагедия. Хочешь, я напишу твоей няньке благодарственное письмо? Она единственная в твоей жизни занималась общественно полезным делом.

— Выходи за меня.

Я поперхнулась.

— Что?

— Ничего, — невозмутимо ответил Тим, снова разваливаясь на диване с довольной кошачьей ухмылкой. — Проверял реакцию. У тебя, кстати, ушки покраснели. Любопытный симптом. Записываю в блокнотик.

— У меня всё рыжее, идиот. Включая уши. Это называется генетика.

— Угу, — сказал он, и улыбка его стала совсем уж невыносимой. — Генетика. Конечно.

Я открыла рот для достойного ответа — и не нашла его. Впервые за весь разговор. Просто не нашла, представляете? У меня, у которой ответ всегда наготове, как пожарный шланг, — заклинило.

И это было так непривычно, так возмутительно, что я сделала единственное, что могла: встала, подхватила сумку и величественно удалилась, бросив через плечо что-то про «некоторым надо учиться, а не штаны на диване протирать».

Слабовато. Я знаю. Не мой уровень. Но в тот момент это было лучшее, на что я оказалась способна, — и за одно это я уже его ненавидела.

Уже в коридоре, прислонившись к холодной стене и пытаясь унять некстати частящее сердце, я провела короткий, безжалостный сеанс самоанализа.

Факт первый: Тим — бабник. Это знал весь кампус. Список его побед, по слухам, не помещался ни на одной доске объявлений. Он порхал по жизни и по девушкам с одинаковой беззаботной лёгкостью человека, которому всё достаётся даром.

Факт второй: Тим — пустышка. Богатый, обаятельный, неглупый — но ни во что не вкладывающийся, ничего по-настоящему не желающий. Мотылёк. Красивый и бессмысленный.

Факт третий, и самый важный: мне всё это совершенно, абсолютно, ни капельки не интересно.

Я повторила третий факт трижды, для надёжности.

И, кажется, ни разу себе не поверила.

— Ну что, — сказала догнавшая меня Арина, и в голосе её звучала та самая, ненавистная мне всезнающая интонация. — Опять «не особенный»?

— Абсолютно, — твёрдо сказала я. — Пустое место. Говорящая причёска. Меня от него тошнит.

— Угу, — сказала Арина — точь-в-точь как Тим минуту назад, и я чуть не взвыла. — Тошнит. Конечно.

— И ты туда же!

— Я ничего не сказала.

— Ты сказала «угу»! С интонацией!

— «Угу» — это не интонация, Вера. Это согласие. Я с тобой согласилась.

— Ты согласилась издевательски!

Арина наконец позволила себе полноценную, редкую, как солнечное затмение, улыбку.

— Знаешь, — сказала она, — я ведь тоже когда-то ненавидела одного невыносимого типа. Прямо как ты. С пеной у рта. Клялась, что он пустое место.

— И что?

— И вышло, — сказала она безмятежно, — что пустое место оказалось самым полным из всех, кого я знала. Но ты, конечно, права. У тебя всё иначе. Тошнит так тошнит.

И ушла. Оставив меня в коридоре наедине с предательски частящим сердцем, покрасневшими ушами и одной очень неудобной, очень настойчивой мыслью, которую я гнала от себя изо всех сил.

Потому что — нет.

Нет, нет и нет.

Я не для того грызла гранит и пробивалась сквозь стену снобизма, чтобы потерять голову из-за богатого балагура, который не способен относиться серьёзно ни к чему, кроме собственной причёски.

У меня грант. У меня будущее. У меня Воронов над душой и жеребьёвка на носу.

Мне только Тима в этой жизни и не хватало.

…Чёрт.