Глава 4. Правильный

Костю Лаврова я заметила не сразу. Что само по себе говорит о Косте больше, чем любая характеристика.

Потому что Костя был из тех людей, которых не замечаешь, пока не присмотришься, — а присмотревшись, удивляешься, как не разглядел раньше.

Тихий. Неприметный. Без единой золотой ниточки в облике, без фамильного герба, без свиты. Свой брат стипендиат — из таких же, как я, кто пробился сюда головой, а не кошельком.

Мы пересекались в библиотеке. Той самой, дальней, в готическом крыле, куда мажоры заходили примерно никогда — у них для этого были репетиторы, конспекты за деньги и врождённая уверенность, что зачёт как-нибудь решится сам. А мы, плебеи от интеллекта, селились там, среди пыльных томов и зелёных ламп, как монахи в скриптории.

Костя сидел через два стола от меня и решал что-то по эконометрике, хмурясь так сосредоточенно, что я невольно засмотрелась.

А потом он поднял голову, поймал мой взгляд — и, вместо того чтобы смутиться или включить дурацкий флирт, просто развернул ко мне тетрадь.

— Застрял, — сказал он без предисловий. — Тут сходимость не доказывается стандартно. Третий час бьюсь. У тебя, говорят, голова хорошая. Глянешь?

И вот это, признаюсь, меня подкупило сразу.

Не «привет, красотка». Не «а давай я тебе помогу, маленькая».

А «у тебя голова хорошая, глянешь».

Как к равному. Как к коллеге. Как к человеку, чьи мозги — это аргумент, а не милый довесок к внешности.

Я подсела. Глянула. И за пятнадцать минут мы вдвоём раскрутили эту сходимость — легко, азартно, перекидываясь идеями, как хорошие игроки перекидываются мячом.

Он был умный. По-настоящему, без дураков. Не мой уровень, врать не буду, — но крепкий, честный, работящий ум, который добывал каждое решение трудом, а не хватал из воздуха.

С ним было… легко.

Вот что меня поразило больше всего. С Костей было просто и спокойно, как в разношенных кроссовках. Никто ничего не доказывал, не воевал, не искрил.

Двое своих, понимающих друг друга с полуслова, делающих общее дело. Никакого этого выматывающего напряжения, от которого после разговоров с одним известным блондином хотелось то ли кого-то убить, то ли залезть в холодный душ.

— Ты потрясающе мыслишь, — сказал Костя, когда мы дорешали, и в голосе его было искреннее, чистое восхищение. — Серьёзно, Вера. Я таких, как ты, не встречал. Ты видишь решение там, где остальные видят стену. Это… это редкий дар.

— Знаю, — сказала я по привычке.

Он засмеялся — тихо, по-доброму.

— И скромная при этом.

— Скромность — порок неуверенных. Мне нечего стесняться, у меня правда хорошая голова.

— Не поспоришь, — согласился он, глядя на меня с тёплым, открытым интересом. — Слушай, а пойдём в субботу на лекцию приезжего профессора? Про теорию принятия решений. Я билеты достал. Думаю, тебе зайдёт — там как раз про то, как ты мыслишь.

И вот это было приятно. Чего скрывать.

Приятно, когда тебя зовут не «в кино пообжиматься», а на лекцию по теории принятия решений.

Приятно, когда тебя ценят за то, что у тебя в голове, а не за рыжие кудри и вызывающую манеру держаться.

Приятно встретить человека своего круга — настоящего круга, не золочёного, — который смотрит на тебя и видит ум.

— Пойдём, — сказала я. — Почему нет.

Костя просиял — сдержанно, по-своему, но искренне. И в этой его сдержанной, надёжной радости было что-то очень успокаивающее. Что-то правильное.

Из библиотеки я выплыла в приподнятом настроении — что для меня, человека, обычно выходящего из любого помещения с чувством, будто только что кого-то победила, было редкостью.

Тут не было победы. Тут было просто хорошо.

Дни в «Аксиоме» катились своим чередом, и, если отбросить золочёный снобизм, ритм этой жизни мне даже нравился.

Лекции в гулких аудиториях с готическими сводами.

Семинары, где я привычно тянула руку чаще всех (и привычно ловила кислые взгляды профессуры).

Вечера в библиотеке среди зелёных ламп.

Дешёвый кофе из автомата, который я пила литрами, потому что сон — для богатых, у которых нет дедлайнов.

Я грызла этот гранит с упоением голодного человека, дорвавшегося до накрытого стола, — потому что для меня знания и были тем самым столом, к которому меня всю жизнь не звали.

И всё бы шло гладко, если бы не одна досадная константа.

Точнее, переменная. Светловолосая. Громкая. С патологической неспособностью оставить меня в покое.

В тот день я зашла в столовую — взять свой плебейский обед и спокойно поесть, как нормальный человек.

Не вышло.

Потому что за крайним столом, в своей фирменной позе «мир принадлежит мне», восседал Тим. И, едва завидев меня, оживился.

Хотя нет. Не оживился. Это слово не подходило к тому, что мелькнуло у него на лице.

— О, — протянул он, и в голосе не было обычной игривой теплоты. — Рыжая. А я думал, ты теперь обедаешь в библиотеке. С учебниками. И с теми, кто их носит.

Я притормозила. Что-то было не так.

Тим всегда подкалывал — но легко, вкусно, с удовольствием игрока.

А сейчас в его словах звякнуло что-то жёсткое. Колючее.

— Завидуешь книгам? — отозвалась я. — Понимаю. К ним прикасаются чаще, чем к тебе.

— Ой ли. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривая. — Я смотрю, у тебя новый поклонник завёлся. Серенький такой. Из стипендиальных. Мило. Два сапога пара.

— По крайней мере, пара. — Я выгнула бровь. — А не одинокий павлин на диване.

— Этот павлин, — процедил Тим, — хотя бы не нагоняет тоску одним своим видом.

— Зато нагоняешь ты. Другим местом.

Мы сцепились взглядами на секунду дольше, чем следовало.

И вот что странно: в его глазах не было привычного веселья.

Было что-то другое — тёмное, острое, мне непонятное.

Не как обычно, когда мы фехтовали словами в своё удовольствие.

Сейчас он будто и правда хотел уколоть. По-настоящему.

— Ты сегодня какой-то кислый, котик, — сказала я, уже без запала, скорее с искренним недоумением. — Не выспался? Или совесть проснулась и не узнала местность?

— Иди обедай, Вера, — буркнул он, отвернувшись.

И всё. Ни шутки на прощание, ни фирменного «рыжая угроза», ни этой его невозможной улыбки.

Просто отвернулся и уткнулся в телефон.

Я постояла секунду, хлопая глазами. Потому что это было… неправильно.

Тим не дулся. Тим не огрызался всерьёз. Тим ловил мои стрелы и смеялся.

А сейчас он сидел напряжённый, как натянутая струна, и явно был не в духе — и, что бесило больше всего, я понятия не имела почему.

— Псих, — пробормотала я себе под нос и пошла за подносом.

И выбросила это из головы. Подумаешь, у мажора плохое настроение. Может, трастовый фонд просел на полпроцента. Великая трагедия. Не моя забота.

(Я была так занята тем, чтобы не думать о Тиме, что даже не заметила, как старательно я о нём не думаю. А это, между прочим, симптом. Но кто бы мне тогда подсказал.)

Вот именно — правильное. Это слово само всплыло в голове и улеглось там удобно, как влитое.

Костя был правильным.

Правильный парень, из правильного — моего — теста, который ценит во мне правильные вещи и зовёт в правильные места.

С ним всё складывалось логично, предсказуемо, безопасно. Как хорошо решённое уравнение, где каждый шаг ведёт к следующему и в конце сходится ответ.

Никаких тебе «выходи за меня» с дивана. Никаких покрасневших ушей. Никакого частящего не вовремя сердца.

Я шла из библиотеки и думала: вот видишь, Вера. Бывают же нормальные люди. Умные, тёплые, понятные. Которые ценят тебя за то, что в тебе ценного. С такими и надо.

И ни разу — клянусь, ни единого разочка — я не подумала о том, что «ценить за то, что в тебе ценного» и «ценить тебя» — это, вообще-то, не совсем одно и то же.

Эта мысль придёт ко мне гораздо позже. И будет стоить мне дорого.

А пока я просто шла, довольная собой, своим правильным новым знакомым и своей правильной упорядоченной жизнью, в которой всё наконец складывалось как надо.

Жизнь, разумеется, посмеялась.

Потому что до жеребьёвки оставалось три дня.