Глава 15. Поле

Тим

Везти Веру на футбол было, не побоюсь этого слова, гениальной идеей.

Во-первых, научно обоснованной. Во-вторых, способной вывести рыжую из себя, что само по себе — отдельный вид спорта, в котором я к этому моменту достиг определённых высот.

— Куда мы едем? — в десятый раз спросила она, подозрительно щурясь на убегающую за окном дорогу. — Тим. Я серьёзно. Где обещанные испытуемые? Где наука? Если ты везёшь меня смотреть, как ты тратишь папины деньги в каком-нибудь загородном клубе, я выйду из машины. На ходу. Берта меня поймёт.

— Терпение, рыжая. — Я усмехнулся. — Доверься процессу.

— Я не доверяю процессам, у которых нет плана.

— У меня есть план.

— Который мне не понравится, ты сам сказал.

— Одно другому не мешает.

Она зарычала — тихо, сквозь зубы, что у неё означало высшую степень раздражения, — и я с трудом сдержал ухмылку.

Бесить Веру было приятнее, чем следовало бы. Но об этом мы поговорим позже. Или не поговорим. Скорее не поговорим.

Городок встретил нас пыльной площадью, частными домишками и запахом скошенной травы.

А на окраине, за школой, обнаружилось то, ради чего я всё это затеял: поле. Не стадион — обычное любительское поле с потрёпанными воротами, кривоватой разметкой и трибуной на пару десятков человек.

И две команды, разминающиеся на газоне.

— Так, — сказал я, паркуя Берту. — Объясняю диспозицию, пока ты не выкинула меня из собственной машины. Видишь тех, в синем? Это любители. Местные. Гоняют тут вместе лет десять, а то и больше. Сапожник, два учителя, мужик с автосервиса, пара студентов. По отдельности — ну, любители и любители. А вот те, в красном, — приезжие. Полупрофи, из города. Каждый поодиночке стоит троих синих: техника, скорость, всё при них. Звёзды.

Вера прищурилась. Я видел, как в её рыжей голове закрутились шестерёнки.

— И что мы тут делаем? — спросила она уже другим тоном. Учёным.

— Ставим эксперимент, — сказал я. — Полевой. Как заказывал Воронов. Вопрос на засыпку, коллега: кто, по-твоему, выиграет? Команда сыгранных любителей, которые знают друг друга наизусть и пасуют не глядя? Или сборная блестящих индивидуалистов, каждый из которых тянет одеяло на себя?

И вот тут — это стоило увидеть — до неё дошло. Глаза вспыхнули, на губах мелькнула та самая хищная улыбка, от которой мне обычно хотелось одновременно спорить с ней и придумать, как заткнуть ей рот. Желательно вторым способом.

— Кооперация против индивидуального таланта, — выдохнула она. — В повторяющихся взаимодействиях. Это… это же наша теорема. Живьём.

— Догадливая девочка, — протянул я. — А говорила, план не понравится.

— План отличный, — отрезала она, уже не глядя на меня, пожирая глазами поле. — Признаю. Один раз. Не привыкай.

Договориться с синими я успел заранее — пару из них знал давно, гонял тут с ними ещё в школьные годы, когда сбегал от папиных «полезных знакомств» в нормальную, потную, честную жизнь.

Они согласились на «эксперимент студентов» легко, посмеиваясь. И вот тут случилось то, чего я, признаюсь, не планировал.

— А можно я сыграю? — спросила Вера.

Я повернулся.

— В смысле — сыграю?

— В прямом. — Она уже стягивала толстовку, оставаясь в майке. — Я не собираюсь стоять с блокнотиком в сторонке и наблюдать чужую игру. Настоящий учёный лезет в эксперимент руками. Хочу почувствовать это изнутри. К тому же, — она хищно улыбнулась, — я неплохо гоняю мяч. Три старших брата, Вяземский. Меня во дворе не щадили.

Синие приняли её мгновенно — нехватка игрока была кстати, а рыжая бойкая девчонка с горящими глазами понравилась им сразу.

И через десять минут я обнаружил себя в крайне неожиданном положении: сидящим на кривой трибуне и пялящимся на Веру так, как, наверное, не стоило бы пялиться на научного партнёра.

Но давайте начистоту.

Она была хороша.

Не в романтическом смысле — упаси боже, я не из тех, кто строчит стихи и пускает слюни. Я в смысле фактов.

А факты были такие: рыжая носилась по полю как заведённая, с яростным азартом, отбирала мяч у мужиков вдвое крупнее, орала на своих, подсказывала, хохотала, падала, вскакивала с разбитой коленкой и неслась дальше, даже не охнув.

Майка липла к спине, рыжие кудри выбились из хвоста и торчали мокрыми спиралями, лицо раскраснелось, глаза горели — и фигура, надо признать чисто протокольно, у неё оказалась куда интереснее, чем угадывалось под всеми этими её бесформенными свитерами.

Я смотрел и фиксировал. Сухо. По-научному.

Длинные ноги — отметил.

Тонкая талия, которую обычно прячут балахоны, — отметил.

То, как она двигается — резко, точно, без жеманства, — отметил.

Завело ли меня это? Безусловно.

Я живой мужик, а не статуя, а живая, потная, азартная женщина с такой фигурой и таким темпераментом завела бы и статую.

И никаких глупостей сверх этого, заметьте.

Просто констатация.

Рыжая хороша, я не прочь, при случае — почему нет.

Чистая физиология плюс тот факт, что с ней, в отличие от всех предыдущих, не скучно ни секунды. Удачное сочетание. Грех не воспользоваться.

Так я себе это объяснял. И, между нами, объяснение мне нравилось.

Простое, мужское, без лишних сложностей. Хочу — потому что хороша. Точка.

А на поле тем временем разворачивалась моя теорема.

Красные — звёзды, индивидуалисты — поначалу повели.

Техника, скорость, эффектные сольные проходы.

Но чем дальше, тем очевиднее становилось: каждый из них играл за себя. Каждый хотел забить сам, блеснуть сам, и пас отдавал, только когда уже некуда деваться.

А синие — мои сыгранные потные любители — пасовали не глядя, знали друг друга наизусть, закрывали, страховали, играли как единый организм. И этот организм медленно, неотвратимо перемалывал блестящих одиночек.

Вера была в самой гуще. Она быстро уловила рисунок: не тянуть одеяло, отдавать, доверять, играть на партнёра.

И когда на последних минутах она — рыжая, мокрая, с разбитой коленкой — выкатила идеальный пас под удар, и синие забили победный, и всё кривое поле взорвалось воплем, — она подпрыгнула, заорала и кинулась обниматься с потными мужиками так, будто выиграла чемпионат мира.

Любители порвали профи. Кооперация порвала талант. Теорема стояла, доказанная вживую, потная и счастливая.

А я сидел на трибуне и думал не о теореме.

Я думал о том, что вот эту растрёпанную, орущую, безудержную рыжую я хочу — спокойно, ясно, по-мужски — затащить куда-нибудь, где нет потных футболистов, и проверить ещё пару гипотез.

Сугубо прикладных.

Что в этом такого. Здоровое желание здорового мужчины. Воронов бы одобрил полевой подход.

После игры синие, довольные, утащили нас в раздевалку при школьной спортплощадке — щелястую, пропахшую хлоркой, с допотопным душем в углу за хлипкой перегородкой.

Народ постепенно рассосался, мужики разошлись по домам отмечать победу, и в какой-то момент мы остались вдвоём.

Я и рыжая.

В пустой раздевалке.

Она стояла у этого древнего душа, отмывая разбитую коленку под струёй воды, и не сразу заметила, что мы одни.

Майка на ней промокла — от пота, от воды, не разберёшь, — и липла так, что научный протокол в моей голове окончательно сбился и перешёл на язык куда менее академический.

— Здорово было, — сказала она, оборачиваясь, и осеклась.

Потому что я уже смотрел.

И, видимо, смотрел так, что это читалось без перевода.

Воздух в щелястой раздевалке загустел мгновенно.

Вера выпрямилась, рыжая, мокрая, раскрасневшаяся, с этими прилипшими ко лбу спиралями волос, с капельками воды на ключицах, — и замерла, поймав мой взгляд.

Я видел, как у неё дрогнули губы. Как сбилось дыхание.

Как она вспомнила — одновременно со мной, — что мы одни, что вокруг ни души, что между нами полтора шага мокрого бетонного пола.

Я сделал шаг.

Она не отступила.

Ещё шаг.

Совсем близко.

Так близко, что я чувствовал жар, идущий от её разгорячённой кожи, видел, как бьётся жилка у неё на шее, как она смотрит на меня снизу вверх — без обычной дерзости, с чем-то расфокусированным, тёмным, отвечающим.

Желание ударило в голову так, что повело.

Я поднял руку — медленно — и убрал мокрую рыжую прядь с её лица. Она не шелохнулась. Только выдохнула — коротко, рвано. Её взгляд упал на мои губы.

Всё.

Сейчас.

Я наклонился.