Глава 26. Делом

Тим

Знаете, что хуже всего, когда у тебя впервые в жизни что-то по-настоящему болит?

То, что ты понятия не имеешь, как с этим обращаться.

У меня не было навыка. Серьёзно.

Я прожил двадцать с лишним лет в режиме «всё легко», и за это время отрастил массу полезных умений: очаровывать, выкручиваться, превращать любую неловкость в шутку, уходить красиво.

А вот «что делать, когда внутри всё выжжено, а виноват в этом ты сам» — этого в моём арсенале не было.

Этому меня не учили. У нас в семье такому вообще не учат — у нас учат не попадать в ситуации, где это может понадобиться.

И вот я попал. Впервые. По-крупному.

Я перепробовал всё, что обычно работало. Не работало ничего.

Я попытался заглушить это привычным способом — вечеринка, шум, люди, чьё-то восхищённое внимание.

Просидел двадцать минут, чувствуя себя так, будто меня запаковали в костюм на три размера меньше, и сбежал, не попрощавшись. Раньше я в таких местах оживал.

Теперь — задыхался.

Я попытался убедить себя, что всё к лучшему. Что рыжая — это сложно, неудобно, слишком.

Что я не из тех, кому нужны серьёзные отношения с девушкой, которая способна уничтожить тебя одним взглядом и при этом стащить с тарелки последнюю булочку.

Что, по большому счёту, я отделался легко.

Я почти убедил себя. На целых полторы минуты.

А потом увидел в столовой рыжий затылок — чужой, не её, какой-то первокурсницы, — и у меня так нехорошо ёкнуло под рёбрами, что стало окончательно ясно: ни от чего я не отделался.

Я влип. Глубоко, безнадёжно, по самую макушку.

И вот в этом прекрасном расположении духа меня и застал Марк.

Он подсел ко мне в той же кофейне, за тем же столиком — где я теперь сидел один, как памятник собственной глупости, — поставил передо мной кофе и какое-то время молча меня разглядывал. С тем особым выражением, с каким врач разглядывает пациента, прикидывая, сказать ему правду сразу или сначала дать присесть.

— Выглядишь как помойка, — сообщил он наконец.

— Спасибо, друг, — отозвался я. — Очень поддерживает. Продолжай в том же духе, и я, глядишь, расцвету.

— Не за что. — Он отхлебнул кофе. — Хочешь, расскажу, как ты докатился до жизни такой? У меня есть теория. Бесплатно, по дружбе.

— А у меня есть выбор?

— Нет.

— Тогда валяй.

Марк поставил чашку и посмотрел на меня — без обычной иронии, серьёзно, тем взглядом, от которого мне всегда становилось не по себе, потому что Марк видел людей насквозь, а меня — в особенности.

— Ты привык, что всё достаётся легко, — начал он. — Деньги, девушки, оценки, внимание. По щелчку. И где-то лет в шестнадцать ты усвоил простую вещь: если чего-то хочешь — не надо стараться, надо просто… устроить. Дёрнуть за нужную ниточку. Позвонить нужному человеку. Так ты решал любую задачу. Так ты, как я слышал, решил и задачу под названием «хочу, чтобы рыжая была в моей паре».

Я поморщился. Слухи. Конечно. В этом гадючнике секреты живут примерно полчаса.

— И всё бы ничего, — продолжал Марк, — будь это и правда просто очередная задачка. Дёрнул ниточку, получил девочку, поигрался, забыл. Твоя обычная схема. Но в этот раз случилось страшное. — Он сделал паузу. — Ты в неё влюбился.

— Я не…

— Тим. — Он посмотрел на меня. — Ты выглядишь как помойка из-за девушки. Ты сбегаешь с вечеринок. Ты сидишь один в кофейне и пялишься в стену. Не позорься, отрицая очевидное, это ниже твоего достоинства. Ты. В неё. Влюбился. Впервые в жизни захотел чего-то по-настоящему — и, по закону подлости, это оказалось единственное, что нельзя устроить звонком.

Я молчал. Потому что — что тут скажешь. Он был прав, гад. Он всегда был прав, за это его и хотелось придушить.

— И вот в чём твоя беда, — сказал Марк. — Ты хочешь это исправить. Я по глазам вижу — хочешь. И сейчас у тебя в голове крутится твой обычный сценарий: пойти к ней, включить обаяние, наговорить красивых слов, объяснить, что всё было не так, что ты на самом деле… ну и так далее. Извиниться красиво. Очаровать обратно.

— А что, плохой план? — буркнул я.

— Худший из возможных, — отрезал Марк. — Потому что слова — это твоя валюта, Тим. Ты всю жизнь платил словами. Красивыми, лёгкими, ничего не стоящими словами. И знаешь, что? Она это знает. Она видела, как ты очаровываешь торговок на ярмарке и деканш на экзаменах. Для неё твои слова — это фантик. Красивая обёртка, за которой может не быть ничего. Так с чего ей верить твоим словам именно сейчас?

— Тогда что? — Я наконец поднял на него глаза, и в голосе прорвалось что-то почти отчаянное. — Что мне делать, если даже слова не работают?

И Марк сказал то, что я, наверное, и сам уже знал — просто боялся сформулировать.

— Делом, — сказал он. — Только делом, Тим. Словам она не поверит — слишком хорошо тебя изучила. А вот поступку — может. Особенно поступку, который тебе невыгоден. Который тебе чего-то стоит. Понимаешь разницу? Сказать «прости, я был неправ» — бесплатно. Это умеет любой. А вот сделать что-то, что ударит по тебе самому, по твоему эго, по твоей репутации, по твоему удобному золочёному мирку, — вот это уже не фантик. Вот это уже доказательство.

Я сидел и переваривал.

Потому что это было — чёрт возьми — точно. До отвращения точно.

Вся моя жизнь была чередой красивых, ничего не стоящих жестов. Я никогда ничем не жертвовал. Мне никогда не приходилось.

А Вера… Вера всю жизнь только и делала, что жертвовала, выгрызала, платила за всё сполна. Она знала цену поступку, потому что сама за каждый свой платила потом и кровью.

И единственный язык, на котором она могла мне поверить, — это был язык настоящей цены.

Не слова. Дело.

— Ты понимаешь, — медленно сказал я, — что вся наша с ней работа — про это? Про теорему. Про то, что в повторяющихся играх выигрывает не тот, кто красиво говорит, а тот, кто доказывает делом. Раз за разом. Что доверие строится не на словах, а на поступках.

— Надо же, — хмыкнул Марк. — А говоришь, ничему не научился за этот семестр.

— Я доказал её теорему предательством, — горько усмехнулся я. — Идеальный, блин, контрпример. «Что бывает, когда играешь нечестно».

— Ну так стань примером, — пожал плечами Марк. — Положительным. Докажи теорему правильно. Делом. — Он поднялся, хлопнул меня по плечу. — У тебя, кстати, скоро отличная возможность. Защита проекта. Большая сцена, вся комиссия, весь курс, Воронов во главе. Лучшего места, чтобы совершить что-то невыгодное и настоящее, и не придумаешь. — Он усмехнулся. — Подумай об этом, балагур. Только на этот раз — головой, а не языком.

И ушёл, оставив меня наедине с остывающим кофе и одной-единственной, медленно кристаллизующейся мыслью.

Делом.

Я не умел делом. Я всю жизнь умел только словом. Но, кажется, впервые за двадцать с лишним лет мне предстояло научиться чему-то по-настоящему трудному — и научиться быстро.

Потому что у меня оставалось ровно столько времени, сколько до защиты.

И я уже примерно представлял, что должен сделать.

План был дикий. Неудобный. Бьющий по мне самому так, что отец, узнав, схватился бы за сердце, а половина кампуса — за попкорн.

Идеальный, в общем, план.

Я допил холодный кофе, достал телефон и начал — впервые в жизни — готовить поступок, от которого мне самому станет хуже.

И, что характерно, впервые в жизни был этому почти рад.

Учись, рыжая. Я быстро.