Глава 25. Реванш

Есть два способа переживать катастрофу.

Первый — классический, проверенный поколениями: лежать лицом в подушку, есть мороженое прямо из ведёрка, слушать грустную музыку и оплакивать загубленную жизнь. Душевно, человечно, экологично.

Второй — мой. Он называется «направить всю боль в работу и пахать так, чтобы у вселенной волосы дыбом встали».

Я выбрала второй.

Во-первых, мороженого было жалко денег.

Во-вторых, лежать лицом в подушку — это признать, что мне плохо, а признавать, что мне плохо, из-за какого-то светловолосого наследника — нет уж, увольте. У меня есть гордость. Маленькая, потрёпанная, но есть.

Поэтому я работала.

Нет — я РАБОТАЛА. Капслоком.

Я обрабатывала данные так, будто от каждого графика зависела судьба человечества.

Я переписывала выкладки по три раза.

Я сидела в библиотеке до закрытия, а потом ещё немного — пока меня оттуда не выгоняли.

Я считала, чертила, формулировала, оттачивала каждую строчку нашего — тьфу, моего, теперь уже почти полностью моего — доказательства до зеркального блеска.

Потому что вот в чём штука.

Грант перестал быть про деньги. Даже про имя перестал быть.

Грант стал про одну-единственную, жгучую, испепеляющую вещь: я возьму его сама. Чисто. Честно.

Без единой подтасовки, без единого звонка нужному человеку, без единой капсулы, подсунутой в нужную руку.

Я выйду на эту защиту и порву всех — Воронова, элиту, весь этот золочёный гадючник — голым, неподтасованным умом. И тогда, и только тогда, я докажу. Не им. Себе.

Что меня не нужно устраивать. Что я и сама прекрасно устраиваюсь, спасибо.

Арина, наблюдавшая за моим трудовым ражем, начала всерьёз беспокоиться.

— Ты спала вообще? — спросила она как-то, разглядывая меня, как разглядывают подозрительный гриб. — У тебя лицо человека, который видел бездну. И бездна поморгала и отвернулась первой.

— Я в порядке, — отрезала я, не отрываясь от расчётов.

— Ты третий день в одной толстовке.

— Это рабочая форма. Эффективность важнее эстетики.

— Вера.

— Арина. — Я подняла на неё глаза. — Я знаю, что ты хочешь сказать. Что я загоняю себя. Что работа — это бегство. Что мне надо остановиться и прожить эмоции, или как там пишут в умных книжках. Так вот: я остановлюсь. После защиты. А пока эмоции подождут в очереди, как все остальные. У меня дедлайн.

Арина посмотрела на меня долго. И, против обыкновения, не стала спорить.

— Ладно, — сказала она только. — Но когда будешь готова прожить — я рядом. С вином. И без «я же говорила». Хотя я говорила.

— Я знаю, что ты говорила. Все говорили. Запишите меня в клуб неслушающих идиоток, у меня там, наверное, уже именная карточка.

А потом пришёл Костя.

Он нашёл меня в библиотеке — в моём углу, заваленном распечатками, на третьей чашке автоматного кофе. Сел напротив, аккуратно, как всегда. Помолчал. И сказал — тихо, прямо, без подходов:

— Я слышал. Про жеребьёвку. Про то, что Вяземский… ну. Что он сделал.

Я напряглась. Слухи, конечно. В этом гадючнике новость о том, что у стипендиатки личная драма, разносится быстрее, чем бесплатные пончики в столовой.

— И? — спросила я ровно. — Пришёл позлорадствовать? Вставай в очередь, она длинная.

— Нет. — Костя покачал головой. — Я пришёл сказать… Вера, тебе не обязательно доделывать проект с ним. После всего. Есть выход. Соколова, моя напарница, согласна. Мы можем подать заявку втроём, переоформить, я поговорю с деканатом — есть прецеденты, когда пары пересобирали по уважительной причине. Ты доделаешь работу со мной. Честно. Чисто. Без него.

И вот тут я замерла.

Потому что это был — выход. Настоящий, реальный, чистый выход.

Доделать проект с Костей — умным, надёжным, порядочным Костей, который смотрел на меня сейчас тёплыми, открытыми глазами и предлагал спасение на блюдечке.

Никаких больше Тимов. Никаких подтасовок. Никакого человека, который пахнет специально и разбивает тебе сердце по щелчку.

Просто работа, просто наука, просто двое — нет, трое — нормальных людей, делающих общее дело.

Идеально.

Логично.

Правильно.

Я смотрела на Костю, на этот идеальный, разумный, безопасный выход — и ждала, что внутри что-то откликнется. Что станет легче. Что я выдохну с облегчением и скажу «да, спасибо, давай».

И — ничего.

Ноль. Тишина. Ни единого ёка.

Вот что меня по-настоящему взбесило. Не Воронов. Не Тим даже.

А вот это: мне протягивают идеальный выход, всё правильно, всё по уму, бери и радуйся, — а у меня внутри ровно, как показания вольтметра в выключенной розетке.

Ничего не загорается. Ничего не откликается.

Потому что — и вот это было обиднее всего — мне, оказывается, не нужно «правильно».

Мне нужно, чтобы ёкало.

А с Костей не ёкало. Никогда. Ни на грамм. И, судя по всему, не собиралось.

— Спасибо, — сказала я наконец, и сказала искренне, потому что он правда был хороший, и предложение его было правда щедрым. — Правда спасибо, Костя. Ты замечательный. Но — нет.

Он кивнул. Не стал давить, не стал уговаривать — за что я была ему благодарна.

— Из-за него? — спросил только. Без обиды. Спокойно.

— Из-за принципа, — сказала я. И это даже было почти правдой. — Я начала этот проект в этой паре. Подтасованной, кривой, дурацкой паре — но я в ней что-то доказала. И доделаю в ней же. А потом разойдёмся, как в море корабли. Это вопрос принципа, понимаешь? Я не убегаю от того, что мне неприятно. Я довожу до конца и ухожу с поднятой головой. Это разные вещи.

— Понимаю, — сказал Костя. И, кажется, действительно понял — больше, чем я ему сказала. — Ну, если что — я рядом.

И ушёл. Достойно. Как всё, что он делал.

А я осталась сидеть над своими распечатками с очень неудобным, очень неприятным открытием, которое выползло откуда-то из-под всех моих графиков и злости.

Я отказалась от чистого выхода. От честного, правильного, безопасного выхода — ради того, чтобы остаться в паре с человеком, который меня предал.

И сделала это не из-за принципа. Принцип я придумала задним числом, для красоты.

А из-за чего на самом деле — я предпочла не додумывать. Потому что мысль вела в очень нехорошую сторону.

И там, в этой нехорошей стороне, маячило ещё кое-что. Совсем уж неудобное.

Я сидела и впервые за всю эту историю смотрела не на Тима, не на Воронова, не на Костю — а на себя.

И видела одну закономерность, которую, будь это в чужих данных, я бы выявила в первые пять минут, но в собственной жизни упорно не замечала годами.

Я всегда бью первой.

Всегда.

На загранучёбе — едва запахло предательством, я тут же отгородилась стеной и зареклась верить красивым мальчикам, не дожидаясь, пока меня бросят по-настоящему.

С каждым, кто подходил слишком близко, — превентивная колкость, выставленная броня, удар на опережение. Я не дожидаюсь, пока мне сделают больно. Я делаю больно первой и ухожу с прямой спиной, гордая собой, — а потом удивляюсь, почему вокруг так пусто.

Бью первой. Из страха. Всегда.

И вот сейчас — Тим виноват, кругом виноват, подтасовал, обманул, заслужил. Но я ведь даже не дала ему договорить. Развернулась и ушла с лучшей своей репликой про «позвать бесплатно», хлопнув дверью, не дослушав, — потому что так безопаснее. Потому что бить первой — это контроль, а слушать — это риск.

«Стоп, — сказала я себе строго. — Стоп-стоп-стоп. Он подтасовал жребий. Он. Не я. Не смей сейчас находить себе вину и оправдывать его. Это называется газлайтинг наоборот, и я на него не куплюсь, даже от самой себя».

И я затолкала эту неудобную мысль поглубже. К другим неудобным мыслям. В тот самый ящик, который, как мы помним, давно не закрывался.

Но мысль, гадина, не желала затыкаться.

Она тихо сидела в углу сознания и ждала.

Терпеливо.

Как умеют ждать только самые важные мысли — те, до которых ты ещё не дорос, но обязательно дорастёшь.

Я налила себе четвёртую чашку кофе, придвинула распечатки и снова зарылась в работу.

Реванш сам себя не возьмёт.

А с собственной головой я разберусь потом.

После защиты.

Если выживу.