Глава 24. Купленная

Тима я нашла там же, где и всегда, — в нашей кофейне, за нашим столиком (господи, когда всё успело стать «нашим»?), с дурацким видом кота, объевшегося сметаны.

Он сидел, листал что-то в телефоне, и при виде меня лицо его осветилось — искренне, тепло, той самой улыбкой, которую он, как я теперь знала, приберегал не для всех. От этой улыбки у меня на секунду предательски ёкнуло сердце.

Я приказала сердцу заткнуться. Сердце, как обычно, проигнорировало приказ, но я была слишком занята, чтобы с ним судиться.

— О, рыжая! — просиял он. — А я тебе как раз писал. Слушай, я тут подумал насчёт обработки данных по ярмарке…

— Скажи, что это неправда, — перебила я.

Он осёкся. Улыбка дрогнула.

— Что неправда?

— Жеребьёвка. — Я стояла над столиком, скрестив руки, и держала голос ровным — ровным, как поверхность пруда, под которой, если что, водятся пираньи. — Что ты её подтасовал. Что фамилия Вяземский открывает любые двери, в том числе двери к урне с капсулами. Что ты меня не вытянул. А устроил. По щелчку. Заранее.

Я смотрела на него и ждала. Всем своим существом ждала, что он сейчас рассмеётся, закатит глаза и скажет: «Рыжая, ну что за бред, кто тебе такое наплёл, конечно неправда».

Он не рассмеялся.

Он побледнел.

И вот тут — по тому, как застыло его лицо, как метнулся в сторону взгляд, как он на секунду стал похож не на кота, объевшегося сметаны, а на кота, которого застукали возле пустой миски, — я поняла всё.

Ещё до единого слова.

— Вера, — сказал он, и голос был совсем не тот, не балагурский. — Я могу объяснить.

— О. — Я кивнула. — «Я могу объяснить». Знаешь, Вяземский, за всю историю человечества эту фразу хоть раз произнёс кто-нибудь невиновный? Вот прямо хоть один человек? Я наведу справки, но что-то подсказывает — нет.

— Послушай…

— Так это правда. — Я даже не спрашивала. Констатировала. Как учёный, фиксирующий результат опыта. — Ты подтасовал жребий.

Секунда. Долгая, гадкая секунда, в которую я ещё на что-то надеялась.

— Да, — сказал он. — Подтасовал.

И вот за это «да» — честное, прямое, без увёрток — я в каком-то смысле была даже благодарна. Потому что он мог бы врать.

Выкручиваться, юлить, давить обаянием, заговаривать зубы — у него бы получилось, он же мастер. А он просто сказал «да».

Лучше бы соврал, если честно. Было бы за что презирать без примесей.

— Великолепно, — сказала я и медленно, очень спокойно опустилась на стул напротив. Ноги, признаться, слегка подкашивались, а падать в обморок посреди кофейни не входило в мои планы на сегодня. — Просто превосходно. Знаешь, а ведь я почти поверила. В жребий. В судьбу. В «доверие живёт там, где остаёшься». Я, Вера, которая не верит вообще ни во что, кроме теории вероятностей и собственных мозгов, — почти поверила, что мне просто повезло. Что хоть раз в жизни слепой случай повернулся ко мне лицом, а не другим местом. — Я усмехнулась. — А оказывается, случай тут вообще ни при чём. Случай купили. С доставкой. По щелчку.

— Это было не так, — быстро сказал он. — Вера, послушай. Я сделал это в самом начале, когда ещё ничего не было, когда ты была для меня просто…

— Просто что? — Я выгнула бровь. — Договаривай, не стесняйся. Просто рыжая забава? Просто диковинка? Просто экзотический полевой эксперимент, который захотелось пощупать поближе?

Он поморщился.

— Не передёргивай.

— Я не передёргиваю. Я цитирую. — Я подалась вперёд. — Скажи честно, Вяземский, хоть раз за всё это время скажи мне честно: зачем? Зачем ты это сделал?

И он замолчал. И в этом молчании было всё.

— Захотелось, — сказала я за него, потому что он не решался, а у меня терпение было на исходе. — Просто захотелось. Тебе стало интересно с рыжей, ты привык получать всё, что хочешь, по щелчку, — вот и щёлкнул. Решил вопрос. Как с Бертой. Как с разрешениями на вылазки. Как со всем в твоей лёгкой, золочёной жизни, где любая преграда снимается одним звонком нужному человеку.

— Вера, тогда я не…

— Знаешь, что самое смешное? — перебила я, и вот тут голос всё-таки чуть дрогнул, но я быстро вернула его на место, потому что плакать перед ним я не собиралась ни при каких обстоятельствах, лучше сразу в гроб. — Мы с тобой два месяца доказывали теорему. Целую теорему о том, что доверие — это святое. Что кооперация бьёт предательство. Что выигрывает тот, кто играет честно. Помнишь, на ярмарке? «Доверие живёт там, где остаёшься». Какие красивые были слова, Вяземский. Просто заслушаешься.

Я встала.

— А в основе всего этого — обычное жульничество. Ты не выиграл меня в честной игре. Ты меня купил. Как покупаешь всё остальное. И самое мерзкое даже не это. Самое мерзкое — что ты осквернил единственное место во всём этом гадючнике, где я была по-настоящему равной. Жребий. Где ни деньги, ни фамилия, ни связи ничего не решают. Где даже я, нищая рыжая с дешёвыми кроссовками, была наравне с золотыми мальчиками. Это было моё. Честное. А ты взял и превратил его в очередную сделку Вяземских.

— Я не думал, что так выйдет, — тихо сказал он. — Тогда. Я не думал, что ты станешь… что это станет…

— Чем, Тим? — спросила я. — Чем это станет?

Он поднял на меня глаза, и в них было что-то, отчего у меня снова предательски ёкнуло то, чему я строго-настрого запретила ёкать.

Но я уже не верила своим глазам. И его — тем более.

— Не важно, — сказала я, не дав ему ответить. Потому что если бы он сейчас сказал что-то настоящее, что-то про чувства, я бы, чего доброго, поверила. А я уже один раз поверила красивому лёгкому мальчику, который сказал, что я не такая, как все. И мы все помним, чем это кончилось. — Знаешь, что, Вяземский? Спасибо. Правда. Ты избавил меня от иллюзий, а это, между прочим, ценная услуга — обычно за такое деньги берут.

— Вера. — Он тоже встал. — Не уходи вот так. Дай мне…

— Что? Объяснить? Ты уже объяснил. Исчерпывающе. — Я подхватила сумку. — Проект мы, так и быть, доведём до конца — я не для того два месяца горбатилась, чтобы остаться без гранта из-за твоего эго. Будем работать. Холодно, чётко, профессионально. Как я и предлагала с самого начала, помнишь? Жаль, что не послушались мы оба.

Я пошла к выходу. У двери остановилась. Обернулась.

Он стоял посреди кофейни — растерянный, бледный, без единой маски, и выглядел так паршиво, что какая-то предательская, мягкосердечная часть меня почти его пожалела.

Я эту часть мысленно придушила. Не до жалости сейчас.

— И вот ещё что, — сказала я. — На будущее. В следующий раз, когда захочешь заполучить девушку, — попробуй просто её позвать. Дикая, я знаю, концепция. Старомодная. Но, говорят, иногда срабатывает. Гораздо лучше, чем подкуп. И, что приятно, совершенно бесплатно.

И вышла.

С прямой спиной (спасибо, осанка, не подвела).

С сухими глазами (это потребовало некоторых усилий, но я справилась — я вообще много чего могу, когда на кону моё достоинство).

И с дырой где-то в районе грудной клетки размером примерно с одного светловолосого наследника старых денег.

Но дыру никто не видел.

А значит, технически, её как бы и не было.

Так я решила.

И, дойдя до своей комнаты, заперев дверь и сползши по ней на пол, я честно, изо всех сил, придерживалась этого решения.

Целых минут пять.