Глава 23. Случайная величина

Возвращение с ярмарки было подозрительно похоже на счастье.

Я, конечно, не специалист по счастью — у меня с ним отношения сложные, как у кошки с пылесосом, — но симптомы совпадали. Я улыбалась без повода. Я напевала.

Я дважды поймала себя на том, что смотрю в окно с идиотским выражением лица и думаю о светловолосом человеке, который умеет готовить омлет из яиц и надежды и который теперь, после одной провинциальной гостиницы, прочно занял в моей голове куда больше места, чем дозволено научному партнёру.

Это пугало. Это было ненаучно. Это, чёрт возьми, было прекрасно.

Я даже почти разрешила себе поверить, что Алина врала. Что я не диковинка, не ставка, не очередная рыжая в коллекции. Что, может быть — только может быть — в кои-то веки меня выбрали за меня.

«Доверие живёт там, где остаёшься», — сказал он на той лавочке. И, кажется, я начала ему верить.

Зря, конечно. Но об этом — чуть позже.

Воронов вызвал меня к себе под благовидным предлогом — «обсудить ход исследования».

Я шла к нему даже с некоторым воодушевлением: данные у нас были блестящие, теорема ложилась красиво, и я предвкушала, как буду наблюдать кислое лицо мэтра, вынужденного признать, что стипендиатка и балагур не провалились, а, наоборот, везут материал на загляденье.

Предвкушала я зря. Как выяснилось, кислое лицо мэтр приберёг не для себя.

— Присаживайтесь, Вера, — сказал он, не отрываясь от бумаг, тем особым тоном, который у него означал, что сейчас будет спектакль и он в нём режиссёр. — Как продвигается ваш… дуэт?

— Прекрасно продвигается, Эдуард Генрихович, — отрапортовала я бодро. — Данные собраны, паттерны выявлены, теорема подтверждается. Думаю, защита вас приятно удивит.

— Не сомневаюсь. — Он наконец поднял на меня глаза, и в них плескалось что-то такое, отчего у меня по спине пробежал нехороший холодок. Так смотрит кот, у которого под лапой мышь, а в планах — обед. — Любопытно, как сложилась ваша пара. Вы никогда не задумывались, Вера, насколько… удачно лёг жребий?

— В каком смысле?

— В прямом. — Он откинулся в кресле, сцепив пальцы, и приготовился наслаждаться. — Видите ли, Вера, я ведь искренне верил в нашу жеребьёвку. «Перед жребием все равны», провидение случая, всё такое — я сам это говорил, и говорил с гордостью. Мне нравилась идея, что хотя бы тут, в этих стенах, никакие деньги не решают. И вот представьте моё разочарование, когда до меня дошли некоторые… сведения. — Он выдержал театральную паузу. — Оказывается, мой честный жребий кое-кто подправил. Тихо. Изящно. По-семейному.

Холодок превратился в полноценный сквозняк.

Я молчала. Я уже чувствовала, к чему он ведёт, — мой ум, чтоб его, всегда соображал быстрее, чем мне хотелось бы.

— Так вот, — продолжил Воронов с видом гурмана, смакующего десерт. — Должен вас разочаровать. Жребий, который свёл вас с господином Вяземским, был не совсем… случайной величиной. Видите ли, фамилия Вяземский на этом кампусе открывает любые двери. В том числе и двери, ведущие к урне с капсулами. Один звонок нужному человеку, небольшая любезность — и нужная капсула оказывается в нужной руке. — Он развёл руками с притворным сожалением. — Ваш напарник, милая Вера, не вытянул вас. Он вас устроил. Заранее. Ещё до жеребьёвки.

В кабинете стало очень тихо.

Где-то на краю сознания я отметила, что это, в общем-то, объясняет его тогдашнее «я везучий» с таким странным нажимом. И салют двумя пальцами. И кошачью, довольную улыбку человека, который добрался до сметаны и точно знал, что доберётся.

Знал. Конечно знал. Он всё знал заранее.

Потому что он это устроил.

Я сидела очень прямо и очень тихо, и где-то внутри у меня с тихим, аккуратным щелчком что-то ломалось — не громко, не картинно, а так, по-настоящему, как ломается тонкая кость.

Но вот что я вам скажу. Есть у меня одно несгибаемое правило, выработанное годами выживания в мире, который не желал мне ничего давать даром: никогда, ни при каких обстоятельствах не доставлять врагу удовольствия видеть, как тебе больно.

А Воронов сейчас был очень, очень голоден до этого зрелища. Он буквально подался вперёд, ожидая, что рыжая выскочка побледнеет, задрожит, может быть, даже пустит слезу — и тогда он насладится сполна.

Не дождётся.

— Надо же, — сказала я, и голос мой, спасибо многолетней тренировке, прозвучал ровно. Почти весело. — Какая трогательная забота с вашей стороны, Эдуард Генрихович. Вы прямо извелись, добывая для меня эту информацию. Скажите честно — сами раскопали или были осведомители? Просто чтоб я знала масштаб операции. Льстит, не скрою.

Воронов слегка опешил. Явно ждал не этого.

— Я полагал, вам будет интересно узнать правду.

— Мне всегда интересна правда. — Я мило улыбнулась. — Я же учёный. Вот, например, любопытная правда: вы только что потратили своё драгоценное профессорское время и какие-то закулисные связи на то, чтобы расстроить студентку. Студентку, Эдуард Генрихович. Это, конечно, многое говорит о масштабе ваших жизненных задач. Я польщена, что занимаю в них такое почётное место.

— Вы дерзите, — процедил он, и от благодушия гурмана не осталось и следа. — В вашем положении это, мягко говоря, неуместно.

— А я всегда дерзю, когда мне делают больно, — сказала я, поднимаясь. — Это, знаете, такой защитный механизм. Изучен, описан, абсолютно научен. Куда честнее, чем подтасовывать жребий, не находите?

И, не дожидаясь ответа, я вышла.

С прямой спиной. С высоко поднятой головой. Кивнув на прощание секретарше так любезно, будто только что не получила под дых, а выиграла в лотерею.

Я дошла до конца коридора. Свернула. Дошла до лестницы. Спустилась.

Прошла мимо столовой, мимо библиотеки, мимо портретов мёртвых благодетелей, которые, как мне показалось, смотрели сегодня с особенным сочувствием.

Я держала спину прямо ровно до тех пор, пока не оказалась на улице, в дальнем, пустом, заросшем углу кампуса, куда никто не заходил.

И только там позволила себе остановиться.

И подышать.

Потому что одно дело — Алина с её ядом в столовой. Сплетня, домысел, обычная женская подлость, которую легко списать на зависть. А другое — это. Холодный, документально подтверждённый факт из уст человека, которому незачем врать.

Он меня устроил.

Не вытянул. Не судьба свела. Не «доверие живёт там, где остаёшься».

А — один звонок нужному человеку, небольшая любезность, и нужная капсула в нужной руке. Я была не партнёршей по жребию.

Я была покупкой. Сделкой. Пунктом, который Тим Вяземский провернул так же легко, как проворачивал всё в этой жизни, — по щелчку, потому что захотелось.

Захотелось рыжую. Взял и устроил рыжую. Делов-то.

Та самая жеребьёвка. Единственное место во всём этом золочёном гадючнике, где я была наравне с ними. Где меня не могли купить, потому что купить нельзя было никого. Моя честная игра. Моё «хоть тут по-настоящему».

Осквернил. Одним звонком.

Я постояла, привалившись к холодной кирпичной стене (мы с этими стенами, я смотрю, сроднились за последнее время), и сделала несколько глубоких вдохов.

— Ну что, Вера, — сказала я вслух пустому углу кампуса. — Поздравляю. Контрольный замер показал: гипотеза подтвердилась. Ты для него игра. Как и в прошлый раз. Как всегда.

Угол кампуса промолчал. Угол кампуса был тактичен.

А я стояла, дышала и чувствовала, как поверх свежей, очень глубокой и очень болючей раны медленно, привычно нарастает то единственное, что я по-настоящему умела отращивать в рекордные сроки.

Броня.

Холодная. Знакомая. Надёжная.

«Спасибо за вводные, Вяземский, — подумала я. — На этот раз — последние».

И пошла искать его.

Потому что одно дело — узнать правду от Воронова.

А другое — посмотреть в глаза тому, кто меня в неё втянул.

И это, в отличие от всего остального, я намерена была сделать сама. Лично. Глядя в эти его светлые, лживые, невыносимые глаза.

Держись, Вяземский.

Иду.