Глава 22. Сбой системы

Тим

Оставшись один в комнате, я обнаружил, что не знаю, куда себя деть.

Это, прямо скажем, было ново.

Обычно я знаю, куда себя деть, в любой ситуации — это, можно сказать, мой главный жизненный навык. Светский раут, драка, экзамен, постель — я везде на своём месте, расслаблен и неуязвим.

А тут — крошечная комната, скрипучий пол, ярмарочная луна в окне и звук льющейся за стенкой воды, от которого почему-то пересыхало во рту.

Я сел на единственную кровать. Встал. Подошёл к окну. Посмотрел на пустеющую ярмарку. Снова сел.

Чёрт.

Весь день я держал себя в руках — образцово, не подкопаешься.

Смотрел, как она носится по ярмарке, как разговаривает с дедами и торговками, как загорается, объясняя свою драгоценную теорему, как сдувает со лба рыжую прядь, которая упорно лезет ей в глаза.

Смотрел и фиксировал — спокойно, по-мужски, как и положено.

Хочу. Понятно. Возьму, когда сложится.

Вот только «спокойно» куда-то делось. Где-то между «доверие живёт там, где остаёшься» и этой треклятой одной комнатой на двоих моё фирменное хладнокровие дало течь.

И теперь я сидел, слушал шум воды за хлипкой дверью и старательно НЕ думал о том, что в трёх метрах от меня, под этой водой, стоит рыжая. Без всего.

Получалось примерно как у неё с «не считается». То есть никак.

Я попытался переключиться на что-нибудь бытовое, безопасное, заземляющее. Ужин. Точно.

Мы же не ели толком с обеда, а наука, как известно, требует калорий. Надо спросить, будет ли она ужинать, и сходить раздобыть чего-нибудь в этом сонном городке.

Прекрасный, нейтральный, абсолютно несексуальный план. Молодец, Вяземский. Думай про еду.

Я подошёл к двери душевой и постучал.

— Рыжая? Ты долго? Я тут подумал насчёт ужина — сходить чего-нибудь добыть? Ты будешь?

Тишина. Точнее, не тишина — вода. Шумит. Видимо, не слышит.

— Вера? — Я постучал снова, погромче. — Ужин. Будешь?

Опять без ответа. А потом вода как-то резко смолкла — оборвалась, будто кран дёрнули, — и я решил, что всё, домылась, сейчас выйдет, и неловко будет стоять под дверью, как охранник. Хотел отойти.

И тут из-за двери донёсся звук.

Тихий. Сдавленный. Совсем не тот, что издают, когда домываются и тянутся за полотенцем.

Я замер.

Мозг, обычно у меня шустрый, в этот момент позорно затормозил, отказываясь обрабатывать поступающую информацию.

А рука — рука оказалась сообразительнее. Я толкнул хлипкую, неплотно прикрытую дверь — машинально, не подумав, движимый каким-то совсем не джентльменским инстинктом, — решив, что она закончила и просто, не знаю, поскользнулась, или…

Дверь приоткрылась.

— Бля.

И все мои благоразумные планы про ужин осыпались в одну секунду.

Потому что рыжая стояла там — мокрая, раскрасневшаяся, с запрокинутой головой, выгнувшаяся, прижавшись лбом к кафелю, — и совершенно очевидно занималась тем, к чему ужин не имел ровно никакого отношения.

И в момент, когда дверь скрипнула, она как раз… в общем, она как раз была на пике. И тихий стон, который я услышал из-за двери, теперь имел совершенно недвусмысленное объяснение.

Она открыла глаза. Увидела меня.

И мы застыли — оба, — глядя друг на друга через клубы пара, в звенящей, оглушительной тишине, в которой было слышно только, как капает вода с её волос на кафель.

У меня сорвало клемму.

Окончательно, бесповоротно, со всем грохотом, на который было способно моё несчастное самообладание.

Все доводы, вся выдержка, вся годами выстроенная схема «спокойно, по-мужски, когда сложится» — всё разлетелось вдребезги.

Потому что одно дело — хотеть. Я хотел её давно, честно, по-мужски.

А другое — увидеть, как она хочет. Меня. Так, что не может дотерпеть. Так, что заперлась в душе, потому что не выдержала.

Это, доложу я вам, не оставляет мужчине ни единого шанса остаться благоразумным.

— Вяземский, — выдохнула она, и голос был хриплый, без обычной дерзости. — Ты вообще-то стучать…

— Стучал, — сказал я, делая шаг внутрь. — Ты не ответила.

— Я была… занята.

— Я заметил. — Ещё шаг. — Продолжай. Только теперь я помогу.

Я захлопнул дверь за спиной, и щелчок замка прозвучал как выстрел. Она всё ещё стояла ко мне спиной, но я видел, как дрожат её плечи.

Я подошёл вплотную, почти касаясь её, и почувствовал, как от её разгорячённого тела идёт жар, смешивающийся с влажностью от душа. Я не трогал её.

Просто стоял и дышал её запахом — мокрых волос, возбуждённой кожи и чего-то ещё, её личного, того самого, что сводило меня с ума все эти месяцы.

— Тим… — прошептала она, и это прозвучало как капитуляция.

— Я здесь, рыжая, — ответил я тихо, и только потом наклонился и провёл языком по её шее, от ключицы до мочки уха.

Она вздрогнула и откинула голову мне на плечо, открывая доступ. Мои руки наконец-то коснулись её — обхватили талию, потянули к себе, и она поддалась, как будто ждала этого.

Я чувствовал каждый её изгиб. Я провёл ладонью по её животу, и она всхлипнула.

Мои пальцы нашли твёрдые соски и защипнули. Не нежно. Жёстко, как она, наверное, и ожидала. Она ахнула, и её тело изогнулось дугой.

— Так лучше? — спросил я, поворачивая её ко мне лицом.

Её глаза были тёмными, расширенными, губы полуоткрыты. Она выглядела так, будто только что проснулась после долгого сна и увидела свой самый запретный сон.

— Заткнись и делай, — выдохнула она, и это было всё, что мне нужно.

Я схватил её за волосы, у самого основания, и откинул её голову назад, чтобы снова поцеловать.

На этот раз это был не тот поцелуй, что в коридоре. Это была война. Языки, зубы, губы.

Мы кусались, дышали друг в друга, и я чувствовал, как она тянется ко мне всем своим существом.

Я опустился на колени.

Она застыла, не понимая. А я просто взял её бёдра и прижал её губы к своим. Она вскрикнула, когда мой язык нашёл её клитор — горячий, набухший от её собственных ласк.

Я дразнил его, то медленно, то быстро, то круговыми движениями, то прямыми, и она начала двигаться в такт, упираясь руками в стену, чтобы не упасть.

Я видел, как дрожат её ноги, как её живот сокращается от приближающегося оргазма, и это было лучшее зрелище на свете.

— Тим… блядь… Тим… — стонала она, и я чувствовал, как она близко.

Я ввёл один палец внутрь, затем второй, и нашёл ту самую точку.

Она закричала, и её тело согнулось, когда волна оргазма захлестнула её. Я продолжал ласкать её языком, пока она не оттолкнула меня, перегревшись.

Я встал и, быстро сняв джинсы, выпустил свой готовый пульсирующий член наружу. Она посмотрела на него, и её губы приоткрылись.

— Презерватива нет, — сказал я, и это было единственное, что могло меня остановить.

— Я на таблетках, — ответила она, и это было самое сексуальное, что я когда-либо слышал.

Мир сузился до её глаз. В них не было страха, не было сомнений — только вызов.

Глухой, низкий, от которого у меня встал дыбом не только член, но и волосы на затылке.

Я не ответил словами. Я ответил действием.

Я развернул её к стене так резко, что она ахнула, уперевшись ладонями в холодный кафель. Моя рука легла ей на поясницу, а другой я задрал ей ногу, согнув в колене, прижимая её бедро к своему.

Эта поза открывала её мне полностью, без остатка. Она была уязвима. И абсолютно сильна.

— Ты уверена? — спросил я, и мой голос был чужим — хриплым, напряжённым.

Я давал ей последний шанс. Последний глупый, бессмысленный шанс остановить этот пожар.

Она не обернулась. Просто прогнула спину, подавая бедро ещё выше, и ответила так тихо, что я едва расслышал:

— Если не войдёшь сейчас, Вяземский, я убью. Теоретически. Практически.

Это было всё.

Я направил себя к её входу.

Мой член был твёрдым как камень, пульсирующим, натянутым до предела.

Я провёл головкой по её влажным, горячим губам, и она вздрогнула всем телом, издав тихий, сдавленный стон. Я дразнил сам себя, но больше не выдержал.

Я медленно, но неумолимо начал входить в неё.

Господи. Она была узкой. Плотно обхватывающей, горячей, как раскалённая печь.

Я чувствовал, как её мышцы сопротивляются, а затем уступают, впуская меня внутрь.

Я входил медленно, сантиметр за сантиметром, давая ей время привыкнуть к моему размеру, и это было пыткой и блаженством одновременно.

Я чувствовал каждое сокращение её стенок, каждое её дыхание.

— Блядь… — выдохнула она, когда я вошёл в неё до конца. — Ты… большой.

— Ты сама попросила, рыжая, — прорычал я ей в ухо, обнимая её за талию и прижимая к себе.

И я начал двигаться.

Сначала медленно, полностью выходя из неё, а затем снова вдалбливаясь в неё до упора.

Каждый толчок был глубоким, точным, заставляющим её вскрикивать. Я чувствовал, как её ноги начинают дрожать, как она теряет опору.

Я ускорялся. Толчки становились жёстче, быстрее. Я вонзался в неё, снова и снова, и она отвечала мне, двигаясь навстречу, выгибая спину, принимая меня всей собой.

— Так… так… — стонала она, и это была уже не мольба, а требование. — Сильнее, Тим, прошу, сильнее!

Я сжал её соски, и она закричала. Это был звук чистого, незамутнённого удовольствия.

Я тянул её за волосы, откидывая её голову назад, чтобы поцеловать её шею, её ключицы, её плечи.

Я покрывал её укусами, оставляя красные метки на её бледной коже, и она просила ещё.

— Ты моя, рыжая, — выдохнул я, когда чувствовал, что близко, что контроль ускользает. — Скажи, что ты моя.

Она не ответила сразу. Она молчала, пока я не остановился, вонзившись в неё на всю длину и замерев, ожидая ответа.

— Я твоя, блядь! — закричала она наконец, и это стало последней каплей.

Всё. Конец. Для нас обоих.

Стенки её лона начали сжимать мой член, её глаза закатились, а тело затрясло.

Бля.

Я кончал с глухим рыком, который, казалось, мог снести стены этой проклятой душевой.

Я вонзился в неё на всю длину и держал её так, пока спазмы не прекратились, пока не выпустил в неё всё, до последней капли.

Мы стояли, тяжело дыша, опираясь о стену, и я чувствовал, как её тело всё ещё дрожит под моими руками.

Я не хотел выходить из неё. Я хотел остаться так навсегда — слитыми воедино, мокрыми, тяжело дышащими и совершенно обессиленными.

Но потом я поцеловал её в плечо, осторожно вытащил её из душевой, положил на узкую кровать и лёг рядом.

Мы молча лежали поперёк кровати, и я смотрел в потолок с трещиной, похожей на реку на старой карте, и пытался привести в порядок мысли, которые упорно отказывались приводиться.

Рыжая уснула почти сразу — вымоталась, ярмарка, дорога, всё это.

Свернулась калачиком, уткнувшись мне куда-то под рёбра, дышала ровно, тихо, доверчиво. Прядь рыжих волос лезла ей в нос, она во сне морщилась и сдувала её — и снова лезла.

Я осторожно убрал прядь сам. Она не проснулась.

И вот тут, в темноте провинциальной гостиницы, под её ровное дыхание, я наконец позволил себе подумать.

Факт первый, который я обязан был зафиксировать как человек, привыкший смотреть правде в глаза: это был лучший секс в моей жизни.

Не «один из».

Лучший.

И поверьте, мне есть с чем сравнивать — список, как любезно напомнила бы рыжая, на одной доске объявлений не умещается. Но всё, что было до, вдруг показалось каким-то… пресным. Механическим. Вежливым обменом услугами с заранее известным результатом.

А это — это было не вежливо и не механически. Это было как пожар. Как будто два человека, которые полгода швырялись друг в друга словами, наконец нашли, на что эти слова заменить.

Я не понимал, в чём дело.

То есть — она красивая, да. Темпераментная, да. Умная — а это, неожиданно для меня самого, оказалось чертовски заводящим, кто бы знал.

Но красивых, темпераментных и даже умных в моей жизни хватало. А такого — не было.

Такого, чтобы после хотелось не сбежать, проверив очередную галочку, а наоборот — остаться.

Лежать вот так, с рыжей под рёбрами, смотреть в треснутый потолок и тупо, по-идиотски не хотеть, чтобы это заканчивалось.

Это был сбой системы.

Моя система работала безотказно годами: захотел — добился — остыл — пошёл дальше. Чёткий, проверенный, удобный алгоритм. А сейчас на этапе «остыл» система выдавала ошибку. Не остывал. Хоть тресни.

«Это просто очень хороший секс, — сказал я себе твёрдо, в лучших традициях одной знакомой рыжей. — Бывает. Редко, но бывает. Химия, совместимость, накопленное напряжение — всё сошлось. Физиология. Ничего сверхъестественного».

Звучало убедительно. Почти как у неё.

И, как у неё, я сам себе не очень-то верил — но додумывать эту мысль до конца, до того места, куда она опасно вела, я не стал. Категорически. Есть вещи, в которые умный человек не лезет даже мысленно, особенно ночью, особенно когда рядом тихо дышит причина всех его неприятностей.

Так что я просто закрыл глаза.

Рыжая под боком что-то пробормотала во сне — кажется, что-то про коэффициенты, неисправимый человек, — и придвинулась ближе.

Я не отодвинулся.

И вот это, если уж совсем честно, и было самым тревожным симптомом за весь вечер.

Но об этом — завтра. Или никогда. Лучше никогда.

Я уснул, так и не разжав руки, которой её обнимал.