Глава 21. С поличным

После молчаливого поцелуя в коридоре мы с Тимом вели себя так, будто его не было.

Профессионально не замечали слона в комнате.

Точнее, целое стадо слонов — потому что к одному непрожёванному поцелую у фонаря добавился второй, молчаливый, в коридоре, плюс сон, плюс «не считается», плюс всё то, что копилось между нами с первой главы нашего знакомства.

Стадо росло. Комната не резиновая.

Но мы держались — обсуждали данные, чертили графики, готовили вторую вылазку, как два сдержанных, исключительно деловых партнёра, у которых ровным счётом ничего не происходит.

Получалось плохо. Но мы старались.

Вторую вылазку Тим снова обставил как сюрприз — «доверься процессу, рыжая», — и снова я ворчала всю дорогу, и снова Берта везла нас, куда ей вздумается, под аккомпанемент своей взбалмошной магнитолы.

На этот раз нас ждал не футбол, а ярмарка — настоящая, шумная, провинциальная ярмарка в живом городке, с лотками, каруселями, запахом блинов и людом со всей округи.

— Объясняю диспозицию, — сказал Тим, паркуя Берту на пыльной обочине. — Помнишь нашу идею? Игры на доверие. Так вот, я придумал, где ставить чистый эксперимент. Тут, на ярмарке, два сорта людей. Первые — местные. Все друг друга знают, живут бок о бок годами, завтра снова встретятся у того же лотка. Вторые — приезжие, проходящие, случайные: сегодня тут, завтра ищи-свищи. И мы с тобой посмотрим, как доверие работает у тех и у других.

Я уставилась на него.

Потому что это было — чёрт возьми — блестяще. Это была идеальная иллюстрация повторяющейся игры против разовой.

С местными ты играешь бесконечный матч: предашь соседа сегодня — он припомнит завтра, послезавтра и через десять лет.

А с прохожим у тебя одна-единственная сделка, после которой вы расходитесь навсегда, — и предать ничего не стоит.

— Вяземский, — сказала я медленно. — Это гениально.

— Запиши, — немедленно потребовал он. — С датой. «Вера признала мою гениальность дважды». Я коллекционирую.

— Не зарывайся. Идём ставить эксперимент.

И мы пошли.

И это был, не побоюсь сказать, лучший рабочий день в моей жизни.

Мы разработали простую схему: предлагали людям сыграть.

Двое незнакомцев, у каждого — условный приз (мы раздобыли мешок дешёвых, но симпатичных ярмарочных безделушек).

Каждый может либо поделиться с партнёром, либо забрать всё себе.

Если оба делятся — оба в выигрыше. Если один жадничает, а второй щедр — жадный срывает куш, щедрый остаётся с носом.

Классика. Дилемма заключённого в чистом, полевом, пахнущем блинами виде.

И тут выяснилось, что мы с Тимом — невозможно, оскорбительно хорошая команда.

Я вела науку: объясняла правила, фиксировала результаты, считала, выводила закономерности.

А Тим… Тим делал то, чего я не умела совершенно. Он располагал людей.

Подходил к насупленному деду с семечками, к крикливым торговкам, к стайке подростков, к молодухе с коляской — и через минуту они уже улыбались, соглашались играть, болтали с ним, как со своим.

Мажорский лоск куда-то девался; оставался просто обаятельный парень, которому почему-то легко довериться.

— Где ты этому научился? — спросила я, глядя, как он только что разговорил трёх суровых рыбаков, которые поначалу смотрели на нас как на аферистов.

— А я везде свой, рыжая, — пожал он плечами. — Среди мажоров — мажор, среди работяг — работяга. Это, знаешь, навык выживания человека, которого нигде по-настоящему не ждут. Учишься быть удобным для всех. — Он усмехнулся, но в усмешке мелькнуло то самое, настоящее. — Зато ни с кем не настоящий. Издержки.

Я промолчала. Потому что это снова была та самая медаль, та самая трещина, в которую мне не хотелось заглядывать, — и которая всё равно зияла.

А эксперимент тем временем выдавал результат — красивый, чистый, прямо как по учебнику.

Местные — те, кто завтра снова встретится, — почти всегда делились. Доверяли. Потому что предать соседа, с которым тебе ещё жить, — себе дороже.

А вот приезжие, случайные, проходящие — те куда чаще жадничали, хватали всё и уходили: какой смысл щедрничать с тем, кого больше не увидишь?

— Вот оно, — сказала я вечером, когда мы сидели на лавочке, обсыпанные ярмарочной пылью, усталые и до неприличия довольные, разбирая записи. — Доверие живёт там, где есть завтра. Где люди связаны, где игра повторяется, где за предательство придётся ответить. А где встретились и разбежались — там каждый сам за себя. Теорема, Тим. Чистая, как слеза.

— Доверие живёт там, где остаёшься, — повторил он тихо, глядя куда-то в сторону гаснущего заката. — А не там, где сбегаешь.

И сказал он это так, что я повернулась к нему. Потому что прозвучало это не как вывод из эксперимента. А как что-то очень личное. Как будто он говорил не про местных и приезжих.

— Тим…

— Который час? — перебил он, резко стряхивая с себя это настроение. И, глянув на телефон, присвистнул. — Ого. Рыжая, у нас проблема. Мы тут зависли на весь день, а до кампуса четыре часа езды. Берта по темноте не любит трассу, у неё фары с характером. Придётся заночевать.

Я застонала. Потому что — ну конечно.

Конечно мы зависли.

Конечно темно.

Конечно Берта с характером.

— Только не говори, что ты опять «организовал» дом.

— Не организовал, — честно сказал он. — Не планировал ночёвку. Так что едем в местную гостиницу и сдаёмся на милость провинциального гостеприимства.

Провинциальное гостеприимство встретило нас единственной свободной комнатой.

— Одна осталась, — развела руками сонная администраторша. — Ярмарка же. Всё забито. Хотите — берите, не хотите — до утра на лавочке.

Мы переглянулись.

И вот тут, в этот самый момент, между нами повисло ВСЁ.

Всё непрожёванное стадо слонов разом.

Все поцелуи, весь ток, весь сон, всё «не считается» и всё молчание.

Одна комната. Одна. На двоих.

— Берём, — сказал Тим, не отрывая от меня взгляда.

— Берём, — эхом повторила я, и голос предательски сел.

Комната оказалась крошечной, с одной кроватью (разумеется, одной — вселенная же не упускает случая), скрипучим полом и окном, в которое заглядывала ярмарочная луна.

Мы зашли, поставили сумки, и тишина сделалась оглушительной.

— Я могу на полу, — сказал Тим. Без обычной ухмылки. — Если ты…

— Не говори глупостей, — отрезала я. — Ты не поместишься на этом полу. Ты длинный.

— Заметила.

— Я учёный. Я фиксирую габариты.

Он усмехнулся — но как-то нервно. И я вдруг поняла, что несгибаемый, самоуверенный Тим Вяземский, человек, для которого женщины — открытая книга, прочитанная дважды, — нервничает.

Сейчас. Со мной. В этой крошечной комнате с одной кроватью.

И это открытие сделало со мной что-то странное.

Где-то внизу живота завязался тугой, горячий узел.

Я смотрела на него — взъерошенного, нервного, настоящего, без единой маски, в свете ярмарочной луны — и чувствовала, как по телу медленно, неотвратимо разливается то, чему я весь день, всю неделю, всю эту чёртову вылазку отказывалась давать имя.

Возбуждение.

Густое, тяжёлое, не желающее слушать никаких доводов рассудка. Кожа горела. Дышать вдруг стало трудно. И каждая клеточка меня, кажется, разом вспомнила тот сон — со всеми его постыдными, детальными подробностями.

Это было невыносимо. Стоять в полуметре от него, в этой крошечной комнате с одной кроватью, и сгорать заживо от желания, которое я не имела права чувствовать.

— Я в душ, — выпалила я, хватая полотенце и почти отшатываясь. — Дорога пыльная. Жарко. Я быстро.

— Конечно, — сказал Тим, и голос у него тоже был какой-то сдавленный. — Иди.

Я заперлась в крошечной, тесной душевой за хлипкой, неплотно прикрывающейся дверцей, включила воду — прохладную, насколько вообще была способна выдать местная провинциальная сантехника, — и встала под струю, надеясь, что вода смоет это наваждение.

Не смыла.

Стало только хуже.

Потому что под тёплыми струями (прохладной хватило ровно на минуту) тело, оставшись без присмотра рассудка, разошлось окончательно.

Узел внизу живота затягивался всё туже, требовательнее, и я с ужасом поняла, что просто так это не пройдёт. Что я могу простоять тут хоть час, но не остыну, пока за хлипкой дверью, в полуметре, дышит он.

Оставался один способ сбросить это наваждение. Унять. Избавиться. Привести себя в порядок, чтобы выйти и снова стать собой — холодной, дерзкой, владеющей собой Верой.

Я прикрыла глаза и позволила руке скользнуть вниз.

Пальцы встретили горячую, уже влажную плоть, и я вздрогнула.

Это было предательством. Полным, абсолютным предательством моего тела, моего разума, всего, во что я верила. Я пыталась думать о теоремах, о графиках, о холодной логике, но вместо этого в голове всплывал его голос, его взгляд, его руки, которые так и не коснулись меня в той раздевалке.

Мой воображаемый Тим был гораздо смелее. Он не спрашивал. Он брал.

Его губы прижимались к моему уху, шепчя те самые слова, которые я так отчаянно хотела услышать и так боялась допустить. «Рыжая... Моя рыжая...»

Пальцы начали круговые движения, медленные, сначала почти невинные, но тело знало, чего оно хотело. Оно знало уже давно.

Узел в животе затягивался, превращаясь в тугой, жаркий ком, который требовал выхода. Я прислонилась лбом к холодной кафельной стенке, другой рукой вцепившись в кран, чтобы не упасть.

Образы в голове становились отчётливее: его руки, сжимающие мои бёдра, его язык, исследующий каждый сантиметр моей кожи, его вес, прижимающий меня к кровати в этой самой комнате.

Я ускорила движение, прижимаясь ладонью сильнее, находя тот самый ритм, который заставлял меня задыхаться.

Я думала о том, как он смотрел на меня сегодня, когда я смеялась, когда я спорила с ним, когда я объясняла правила игры дурачковым рыбакам.

Он смотрел не как на научного партнёра. Он смотрел как мужчина. И я, наконец, это увидела. Признала. И это признание было последней каплей.

…и в какой-то момент, выгнувся, потеряв над собой контроль, я задела локтем рычаг — вода с шипением оборвалась, душевая погрузилась в тишину.

Но я была уже слишком далеко, слишком захвачена, чтобы остановиться, — и не остановилась.

Волна поднялась откуда-то из глубин, огромная, неотвратимая.

Я укусила губу, чтобы не закричать, но из горла всё сорвался тихий, сдавленный стон.

Спина выгнулась дугой, ноги подкосились, и я бы рухнула, если бы не стена.

Мир исчез в ослепительной вспышке, в сужении всего вселенной до одной-единственной точки, где пульсировало чистое, незамутненное удовольствие.

Я стояла, тяжело дыша, опираясь о стену, и вода стекала по моему телу, смывая следы не только ярмарочной пыли, но и моего самообмана.

Я отходила от своего оргазма, погружённая в мысли, — и тут дверь скрипнула, а откуда-то сбоку раздалось:

— Бля...