Эпилог
Полгода спустя я стояла на сцене Министерства образования, в платье (да, в платье, можете записать этот день), под софитами, и принимала из рук министра папку с государственным грантом на развитие нашего исследования.
Нашего — потому что фамилия Вяземского из списка так никуда и не делась. Тим смирился. Точнее, он перестал страдать примерно на третий день и начал этим бессовестно пользоваться, представляясь на всех мероприятиях «соавтором прорывного исследования» с таким лицом, будто лично вывел теорему, сидя ночами над тетрадями, а не подносил мне кофе и фотографировал торговок.
— Вы только не обольщайтесь, ваше сиятельство, — сказала я ему как-то. — Все знают, что мозг тут я.
— Безусловно, — согласился он. — А я — лицо проекта. Кто-то же должен красиво улыбаться на камеру, пока ты пугаешь комиссию формулами. Это разделение труда, рыжая. Каждому по способностям.
Способности, надо признать, у нас и правда распределились удачно.
Я доказывала, он очаровывал, и в результате наша работа про эволюцию кооперации не осела пыльной папкой в архиве, а пошла в люди — её взяли на госуровень, под неё дали финансирование, о ней написали в паре приличных журналов, и теперь целый институт изучал, как доверие выживает в повторяющихся играх. На живых людях. На бизнесе, на переговорах, на чёрт знает чём ещё.
Моя теорема работала. По-настоящему, в большом мире. И это, доложу я вам, оказалось чувством получше любого реванша.
Кстати, о реванше.
Воронова на церемонии не было.
После той защиты — после того, как он публично замахнулся топором, а жертва легла на плаху сама, лишив его всякого удовольствия, — карьера Эдуарда Генриховича как-то незаметно покатилась под горку.
Не то чтобы его выгнали или наказали. Просто… его перестали воспринимать всерьёз.
Человек, который устроил скандал на ровном месте, обвинил собственных студентов и в итоге своими руками сделал им рекламу на всю страну, — такой человек как-то стремительно теряет вес в академических кругах. Его всё реже звали, всё реже слушали, всё чаще обходили в коридорах с вежливой, ничего не значащей улыбкой.
Я его, представьте, даже не возненавидела как следует. Не дотянул. Мелковат оказался для полноценной ненависти — так, на лёгкое презрение с оттенком жалости. А это, согласитесь, куда унизительнее.
Зато вечером была вечеринка. Наша. Настоящая.
Не тот золочёный кошмар с шампанским и натянутыми улыбками, к которому привыкла «Аксиома», а нормальные человеческие посиделки в нашей кофейне, за сдвинутыми столами, со своими.
Пришли все. Арина — невозмутимая, ледяная, прекрасная, как всегда, — с Марком, который, как я теперь точно знала, был её полной противоположностью и оттого идеальной парой. Эти двое переругивались с такой нежностью, что хотелось одновременно умилиться и отвернуться.
— Поздравляю, — сказала Арина, обнимая меня (Арина обнимается примерно раз в полугодие, так что я была польщена). — Ты доказала свою теорему.
— Дважды, — встрял Тим, обнимая меня за плечи. — Не забывай про вторую часть. Самую важную.
— Самую невыносимую, — поправила Арина.
— Это синонимы, — хором сказали мы с Тимом и переглянулись.
— Господи, — простонал Марк. — Они уже разговаривают синхронно. Это конец. Арина, мы их теряем.
— Мы их потеряли ещё на той защите, — флегматично отозвалась Арина. — Просто тогда было не так заметно.
Я смеялась, и мне было хорошо — так хорошо, как, кажется, не было никогда.
Вокруг сидели люди, которых я любила.
Рядом был человек, которого я любила больше всех остальных вместе взятых, и который, что характерно, любил меня в ответ — не за пользу, не за ум, не как диковинку, а просто за то, что я — это я.
Со всеми кудрями, колкостями и привычкой уходить с прямой спиной, от которой я, кстати, почти отучилась.
Почти. Над паттернами надо работать всю жизнь, мне ли не знать.
А потом я заметила кое-что интересное.
В углу, чуть в стороне от общего веселья, сидела Лиза — тихая, светлая Лиза, наша Лиза, у которой, как я давно подозревала, имелась своя, тщательно оберегаемая тайна. И тайна эта, судя по всему, материализовалась — потому что напротив Лизы, с видом человека, которого сюда не звали, но который всё равно пришёл, расположился Дамир.
Тот самый Дамир. Из прошлой жизни «Аксиомы». Мажор, гордец, ходячая неприятность.
И они не разговаривали. Они МОЛЧАЛИ.
Но молчали так, с таким напряжением, с таким количеством непроизнесённого в воздухе между ними, что у меня, специалиста по непроизнесённому, аж зачесались руки достать блокнот и начать фиксировать.
Я толкнула Тима локтем.
— Видишь? — шепнула я, кивая в их сторону.
— Вижу, — шепнул он. — Что это?
— Это, котик, — сказала я со знанием дела, — называется «ничего не значит». Я узнаю симптомы. Я их, можно сказать, изобрела.
— О-о-о, — протянул Тим, расплываясь в коварной улыбке. — Биохимия?
— Чистейшая. В терминальной стадии. — Я отхлебнула вина, с наслаждением наблюдая, как Лиза говорит Дамиру что-то ледяное, а тот отвечает что-то ядовитое, и оба при этом смотрят друг на друга так, что хоть пожарных вызывай. — Бедные дети. Они ещё не знают, что обречены.
— Может, предупредим?
— Ни в коем случае. — Я устроилась поудобнее у Тима под боком. — Это самое интересное надо пройти самим. К тому же, — я ехидно улыбнулась, — должна же и у меня быть возможность позлорадствовать. Сколько можно быть подопытным кроликом — пора и понаблюдать за чужими страданиями. Исключительно в научных целях, разумеется.
— Разумеется, — серьёзно согласился Тим. — Сугубо академический интерес.
— Вот именно.
И мы чокнулись — за науку, за Лизу с Дамиром, за всё непроизнесённое, что рано или поздно прорывается наружу, хотим мы того или нет.
***
…Знаете, я ведь всю жизнь верила только в то, что можно доказать. В цифры, в логику, в теоремы. Я считала, что любовь — это ненадёжно, ненаучно, недоказуемо, и держалась от неё подальше, отгораживалась, уходила с прямой спиной в пустую гордую комнату.
А оказалось, что любовь — это тоже теорема. Просто доказывается она не на бумаге. А делом. Поступком. Тем, что остаёшься, когда проще сбежать. Тем, что доверяешь, когда страшно. Тем, что приходишь первой, опустив броню, и говоришь дрожащим голосом самую нелогичную правду в своей жизни.
Я свою теорему доказала.
И, доложу я вам, это было лучшее доказательство в моей карьере.
Невыносимый человек рядом со мной пах специально — это, как мы давно установили, его стратегия.
И эта стратегия, чёрт бы её побрал, сработала.
Раз и навсегда.