Глава 31. Своим чередом

Мы ехали в Берте неизвестно куда.

Это, кстати, был наш новый любимый формат досуга: сесть в драндулет и поехать «куда Берта повезёт».

Маршрут определяла обычно магнитола — под бодрое что-то Тим гнал по трассе, под лиричное сворачивал на просёлки, а под совсем уж драматичное однажды чуть не уехал в соседнюю область.

Берта рулила нашей личной жизнью железной рукой, и мы, как два разумных человека, давно перестали сопротивляться.

— Куда едем? — спросила я, закинув ноги на торпеду (Берта не возражала, кажется, я ей нравилась больше, чем Тим, и это льстило).

— Понятия не имею, — честно ответил Тим. — Спроси у Берты. Я тут просто за рулём, ты же помнишь.

— Берта, — обратилась я к магнитоле. — Будь добра, вырази свою волю.

Берта поразмыслила и выдала что-то разухабистое, под что хотелось пуститься в пляс или, на худой конец, ограбить заправку.

— Понятно, — сказал Тим. — Едем грабить заправку.

— Я в деле. Только сначала пообедаем. Грабёж на голодный желудок — дурной тон.

И вот в этот прекрасный, ничем не обременённый момент — солнце, трасса, разухабистая Берта, ноги на торпеде — мой телефон звякнул.

Я лениво глянула на экран. И подскочила так, что чуть не пробила головой крышу драндулета.

— Тормози, — сказала я.

— Что?

— Тормози, Вяземский, кому говорю! Результаты гранта! Письмо! Официальное!

Тим вильнул к обочине так резко, что Берта обиженно взвизгнула тормозами, а магнитола от возмущения сменила разухабистое на что-то тревожное. Мы оба уставились на экран моего телефона, едва не стукнувшись лбами.

Я открыла письмо. Пробежала глазами. Перечитала. Ещё раз перечитала, потому что с первого раза мозг отказывался обрабатывать.

— Ну? — Тим, кажется, не дышал. — Не томи, рыжая, я сейчас умру прямо в Берте, а ей потом отмывать.

— Нам дали грант, — сказала я.

Тишина.

А потом он заорал — на весь салон, на всю обочину, на всю трассу — и сгрёб меня в охапку так, что я едва не задохнулась, и магнитола, словно подслушав, грянула что-то триумфальное, фанфарное, абсолютно неуместное и оттого идеальное.

— Стоп, — сказала я, выпутываясь. — Стоп-стоп-стоп. Тут есть нюанс.

— Какой ещё нюанс? После «нам дали грант» нюансов не бывает.

— Бывает. — Я ткнула в экран. — Тут написано «нам». Обоим. Тебя не вычеркнули.

Тим моргнул.

— В смысле — не вычеркнули?

— В прямом. — Я перечитала вслух, на всякий случай: — «Грант присуждается авторскому коллективу в составе меня и Т. Вяземского». Вяземского, Тим. Тебя. Того самого, который встал на защите и при всех орал, что он балласт, обёртка, жулик и вообще его надо гнать поганой метлой. Тебя комиссия выслушала, покивала, удалилась на совещание — и оставила в проекте как ни в чём не бывало.

До Тима начало доходить. На лице медленно проступала смесь облегчения, недоумения и какой-то совсем уж детской растерянности.

— Но я же… я же специально… я же всё на себя взял, чтобы тебе…

— А им плевать, — нежно сказала я. — Ты Вяземский. Понимаешь? Ты можешь встать посреди зала, признаться в подтасовке, поджечь кафедру и сплясать на обломках — и комиссия всё равно впишет тебя в грант, потому что фамилия Вяземский в списке лауреатов смотрится солиднее, чем какая-то рыжая стипендиатка-одиночка. Система, котик. Она сильнее твоего благородного порыва. Ты пытался самоликвидироваться — а тебя не дали. Не положено.

Тим открыл рот. Закрыл. И вдруг расхохотался — запрокинув голову, от души, так что Берта закачалась.

— То есть, — выдавил он сквозь смех, — я устроил публичное самосожжение, чтобы доказать, что я не пользуюсь привилегиями, — а привилегии всё равно сработали и спасли меня против моей воли?!

— Ровно так, — подтвердила я. — Вселенная иронична, Вяземский. Ты хотел заплатить — а тебе не дали сдачи.

— Это унизительно.

— Это очень унизительно, — согласилась я с удовольствием. — Самый благородный поступок твоей жизни, а толку — ноль. Тебя простили автоматически, по праву рождения. Я бы на твоём месте оскорбилась.

— Я и оскорблён!

— Вот и страдай. — Я похлопала его по плечу. — Зато заметь: меня это, против всякой логики, совершенно не злит.

И это была чистая правда — что удивило меня саму.

Полгода назад я бы рвала и метала. Я бы возмущалась несправедливостью, тем, что система опять подыграла мажору, тем, что моё имя стоит в списке вторым, после его громкой фамилии. Я бы увидела в этом очередное доказательство, что мир устроен подло и не для таких, как я.

А сейчас — нет. Сейчас я смотрела на этого хохочущего, перепачканного, искренне возмущённого тем, что его не дали наказать, человека — и чувствовала только тёплое, пузырящееся, абсолютно ненаучное счастье.

Потому что грант был наш. По-настоящему наш.

И не потому, что он Вяземский, а потому, что мы его, чёрт возьми, заслужили — вдвоём, своей работой, своими бессонными ночами, своим футболом и своей ярмаркой.

А его фамилия в списке… ну что фамилия. Пусть будет. Я теперь эту фамилию, кажется, тоже немножко люблю. Вместе с её владельцем.

— Знаешь, — сказала я, — а ведь это надо отметить.

— Грабёж заправки отменяется?

— Грабёж заправки переносится. — Я повернулась к нему, и что-то в моём тоне заставило его перестать смеяться. — У меня есть идея получше. Гораздо менее законопослушная.

Тим приподнял бровь. В глазах заплясали знакомые черти.

— Рыжая, — сказал он медленно. — Мы посреди трассы. В Берте. Днём.

— И что? — Я уже перебиралась к нему, насколько это позволяла геометрия драндулета, которая, прямо скажем, не была рассчитана на подобные манёвры. — Ты же сам говорил — что было на выезде, остаётся на выезде. А мы, считай, на выезде.

— Это была отговорка труса, который боялся признать, что влип.

— Знаю. Поэтому теперь используем её в мирных целях. — Я оказалась почти у него на коленях, и Берта, надо отдать ей должное, отреагировала единственно правильным образом: магнитола сменила тревожное на что-то медленное, тягучее и до неприличия располагающее. — Видишь? Берта одобряет. А Берта, как мы знаем, дама с принципами. Плохого не посоветует.

— С Бертой не поспоришь, — сдавленно согласился Тим, и руки его уже легли мне на талию. — Только учти: дверь со стороны пассажира не открывается изнутри. Так что сбежать ты не сможешь. Будешь скомпрометирована до конца.

— А я и не собиралась сбегать, котик, — промурлыкала я, запуская пальцы в его волосы. — Впервые в жизни — совершенно не собираюсь.

И я поцеловала его.

Не так, как в той раздевалке — отчаянно, голодно.

И не так, как в коридоре — тихо, вопросительно.

Этот поцелуй был чистым, нефильтрованным триумфом. Грант. Мы. Вместе. И я хотела отпраздновать это так, как умела только я с ним — безумно, рискованно, здесь и сейчас.

Его руки скользили по моей спине, притягивая ближе.

Берта недовольно скрипнула, но мы её игнорировали. Мир сузился до салона старого «пежо», до запаха его одеколона, смешанного с запахом дороги и моего счастья.

— Вера, — выдохнул он, когда я оторвалась от его губ, чтобы перевести дух. — Мы посреди трассы.

— Я заметила, — усмехнулась я, и мои руки уже расстегивали его джинсы. — Это добавляет остроты.

Мои пальцы встретили его горячую, уже твёрдую плоть сквозь ткань, и он вздрогнул. Я смотрела ему в глаза, когда медленно стягивала джинсы ниже, освобождая его член.

Он был прекрасен — тяжёлый, пульсирующий, с тёмной головкой, уже блестящей от предвкушения.

— Рыжая… — это было уже не предупреждение, а мольба.

— Тише, котик, — прошептала я и наклонилась к нему.

Я взяла его в рот, и его тело тут же напряглось.

Я начала медленно, с наслаждением, исследуя его губами и языком, чувствуя, как он набухает ещё больше, как его дыхание сбивается.

Я слышала его сдавленные стоны, чувствовала, как его пальцы вцепились в мои волосы, не направляя, а просто держа, как за якорь в этом бушующем море ощущений.

Я ускорила темп, беря его глубже, и его бёдра начали двигаться в такт моим движениям.

Он был близок, я чувствовала это по тому, как напряглись его мышцы, по тому, как стали частыми и прерывистыми его стоны.

Но я не хотела, чтобы всё закончилось так быстро.

Я отстранилась, и он открыл глаза, в которых плескался укор и чистое животное желание.

— Ты… чертовка…

— А ты думал, что будет так просто? — улыбнулась я, стягивая через голову свою футболку. Юбка уже была задрана до пояса, и я осталась в одном белье — черном, кружевном, абсолютно непрактичном для поездки на драндулете, но идеально подходящем для празднования гранта.

Он смотрел на меня так, будто готов был съесть меня заживо. И я этого хотела.

— Садись на меня, — потребовал он, и в голосе прозвучали те нотки, которые всегда заставляли меня слушаться.

Он откинул сиденье, чтобы освободить место.

Я послушалась.

Но не успела. Он рывком поднял меня и усадил на себя, на подрагивающий от предвкушения член.

Он сорвал с меня остатки белья и провёл ладонью вдоль моей талии, оставляя пламенные полосы на моём теле.

Я откинулась назад от наслаждения, открывая ему обзор на всю себя полностью.

Он не стал целовать меня сразу. Сначала он просто смотрел, и я чувствовала, как его взгляд обжигает мою кожу, как я мокрею под этим взглядом, становлюсь готовой для него.

Его пальцы коснулись моего клитора, и я вскрикнула, откинув голову на стекло запотевшей двери.

Он ласкал меня умело, настойчиво, зная все мои слабые места, зная, что мне нравится. Его пальцы вошли в меня, и я начала двигаться в такт его движениям, теряя счёт времени, теряя себя в этом вихре удовольствия.

— Тим… блядь… Тим… — стонала я, и это была уже не мольба, а требование. — Я хочу тебя. Сейчас.

Он не стал говорить ни слова. Просто приподнялся, направил свой член к моему входу и вошёл в меня одним резким, глубоким движением.

Я закричала. От наполненности, от удовольствия, от того, что это было он, здесь, со мной, в этой дурацкой машине посреди трассы, и мы были вместе, и нам было всё равно.

Он начал двигаться. Жёстко. Быстро. Как я и хотела.

Он вонзался в меня, снова и снова, и я отвечала ему, обвивая ноги вокруг его талии, притягивая его глубже.

Сиденье скрипело, Берта качалась, а за окном проносился мир, который больше не имел для нас никакого значения.

— Ты моя, рыжая, — выдохнул он, когда чувствовал, что близок.

— Да-а-а... — закричала я, и это стало последней каплей.

Мы кончили вместе — он с глухим рыком, я с криком, который, наверное, было слышно на соседней области.

…Позже, когда мы лежали, насколько это вообще возможно в драндулете, переплетённые в позе, которую ни один анатом не одобрил бы, запотевшие окна надёжно скрывали нас от мира, а Берта тихонько наигрывала что-то умиротворённое, я подумала, что, пожалуй, впервые в жизни мне абсолютно ничего не нужно.

Ни гранта. Ни доказательств. Ни запасного выхода.

Только эта тесная, нелепая, любимая развалюха.

И невыносимый человек, который пахнет специально.

Это, между прочим, его стратегия.

И, кажется, она наконец-то сработала.