Глава 6. Ток

Три дня до жеребьёвки превратили «Аксиому» в растревоженный улей.

Кто бы мог подумать, что орава пресыщенных мажоров, которым по жизни всё равно, способна так разволноваться из-за какой-то жеребьёвки.

Но нет — гранатовая программа всколыхнула даже их. По кампусу ползли слухи, делались ставки (в прямом смысле: я слышала, как двое наследников чего-то-там спорили на сумму, за которую я могла бы год питаться не котлетами сомнительного происхождения, а вполне приличными), и каждый второй разговор сводился к одному: с кем кого сведёт жребий.

Я держалась выше этой суеты. Демонстративно. С видом человека, которому всё равно.

Внутри, конечно, всё клокотало — но кто бы это видел. Снаружи я была воплощением ледяного спокойствия.

Ну, насколько может быть воплощением ледяного спокойствия рыжая девица, которая на нервах сгрызла три колпачка от ручек и одну линейку.

— Ты в курсе, что ешь канцелярию? — поинтересовалась Арина, наблюдая, как я задумчиво обкусываю очередной несчастный колпачок.

— Я не ем. Я медитирую. Орально.

— Это называется тревожность.

— Это называется «у меня через два дня решается судьба, а я не могу на неё повлиять», — огрызнулась я, выплёвывая пластиковые крошки. — Меня бесит. Понимаешь? Меня всё в этой жизни бесит, когда я не могу это контролировать. А тут — жребий. Случайность. Слепой рандом решает, с кем я проведу ближайшие месяцы и от кого будет зависеть всё моё будущее. Это противоестественно. Это оскорбляет мой ум.

— Зато честно, — пожала плечами Арина. — Перед жребием все равны. И мажор, и стипендиат.

— Ой, только не надо мне про равенство в этом гадючнике. — Я фыркнула. — Тут даже воздух — и тот, по-моему, для богатых посвежее.

Арина почти улыбнулась — и не ответила, потому что в этот момент в библиотеку, где мы прятались от предэкзаменационного безумия, ввалилось оно.

Светловолосое. Громкое. Со стаканом кофе в руке и фирменной ухмылкой на лице.

— А вот и мои любимые девочки, — провозгласил Тим, плюхаясь на стул напротив без приглашения, как делал всегда. — Прячетесь? Правильно. Там, снаружи, форменное безумие. Я только что видел, как Алина рыдала в туалете, потому что ей нагадали в напарники какого-то «нищеброда с эконома». Представляете? Какая трагедия. Бедная девочка может опуститься до общения с человеком, который сам завязывает себе шнурки.

— Какой ужас, — сказала я с притворным сочувствием. — А ты-то сам как? Переживаешь? Боишься, что выпадет кто-то, кто умнее тебя? Хотя о чём это я. Такого жребия в природе не существует. Слишком большая выборка.

— Рыжая. — Тим прижал руку к сердцу, изображая смертельную рану. — Ты ранишь меня в самое незащищённое место. Прямо в самооценку. А она у меня и так размером с горошину, ты же знаешь.

— Твоя самооценка, котик, размером с этот кампус. Просто ты маскируешь её под скромность. Неубедительно, кстати. Очень фальшиво.

— Я работаю над собой, — оскорбился он. — Между прочим, с тех пор как ты появилась, я узнал о своих недостатках столько нового, что хоть диссертацию пиши. «Самопознание через регулярные оскорбления от рыжей». Свежая методика. Воронову бы понравилось.

Арина за моим плечом издала звук, подозрительно похожий на сдавленный смех, и тактично уткнулась в книгу. Предательница.

— Ладно, — Тим хлопнул ладонями по столу и поднялся. — Я, собственно, забежал предупредить: послезавтра все собираются за час до жеребьёвки, в холле. Традиция. Нервно топчемся, делаем ставки, кто-то падает в обморок. Очень весело. Не пропусти, рыжая, без тебя праздник будет неполным — кого мне ещё оскорблять-то.

— Переживу как-нибудь твою тоску.

— А я — нет, — сказал он, и это вышло почему-то чуть тише, чем все остальное. Так тихо, что я не успела понять, шутит он или нет.

А потом он развернулся, чтобы уйти, я одновременно потянулась за упавшей ручкой — и мы не рассчитали.

Его рука перехватила мою.

То есть — он, видимо, машинально дёрнулся поймать ту же ручку (рефлекс джентльмена, вшитый поколениями дворецких, не иначе), а я уже тянулась, и его ладонь накрыла мою на полпути.

Целиком. Тёплая, неожиданно большая, сомкнувшаяся вокруг моих пальцев.

И вот тут случилось то, к чему я была совершенно, катастрофически не готова.

Меня прошибло током.

Не фигурально.

По-настоящему — от того места, где его кожа коснулась моей, вверх по руке, до самого затылка, и дальше куда-то вниз, в живот, горячей, обжигающей волной.

Как будто я сунула пальцы в розетку. Как будто всё тело разом вспомнило, что оно, вообще-то, не только инструмент для думания, но и вполне себе живая, теплокровная конструкция с нервными окончаниями.

Я вскинула глаза.

Он смотрел на меня.

И — что хуже всего, что переворачивало вообще всё, — он, кажется, тоже это почувствовал. Потому что ухмылка сползла с его лица.

Просто исчезла, как и не было. И на секунду — на одну крошечную, бесконечную секунду — передо мной оказался не балагур, не павлин, не говорящая причёска, а кто-то совершенно другой.

Растерянный. Серьёзный. Смотрящий на меня так, будто впервые увидел.

Мы застыли. Его ладонь на моей. Эта дурацкая ручка между нами. И тишина, которая внезапно стала оглушительной.

Секунду.

Две.

— Ручка, — сказала я. Гениально. Просто блистательно. Цицерон бы прослезился.

— Что? — Он моргнул.

— Это моя ручка. Ты её… держишь. Вместе с моей рукой. Отпусти, будь добр, пока я не передумала и не оставила тебе обе на память.

Он отпустил. Резко, будто и его тоже обожгло. И тут же — слишком быстро, слишком старательно — нацепил обратно свою ухмылку, как маску, которую на секунду сдуло ветром.

— Всегда пожалуйста, рыжая, — сказал он, и голос был почти прежним. Почти. — Береги конечности. Они тебе ещё пригодятся — отбиваться от поклонников. Особенно от сереньких.

И ушёл. Чуть быстрее, чем обычно. Не оглядываясь.

Я осталась сидеть с ручкой в руке, с колотящимся где-то в горле сердцем и с одной-единственной, очень неприятной, очень неуместной мыслью.

Что это, чёрт побери, было.

— Вера, — раздался голос Арины, и я вздрогнула. Я забыла, что она здесь. Я забыла, что вообще существует мир за пределами этой треклятой ручки. — У тебя лицо.

— Что — лицо?

— Красное.

— Это от возмущения, — отрезала я. — Он мне чуть руку не оторвал.

— Угу, — сказала Арина. И, помолчав, добавила безмятежно: — Знаешь, когда у меня в первый раз так покраснело лицо «от возмущения» — я потом за этого возмутителя чуть замуж не выскочила.

— Я тебя ненавижу.

— Я знаю, дорогая. Это, кстати, тоже симптом.

Я схватила свои книги, свою злосчастную ручку и остатки своего достоинства и величественно удалилась из библиотеки.

Уже в коридоре, прислонившись к холодной стене (привычное, между прочим, место — я в последнее время подозрительно часто прислоняюсь к стенам после встреч с этим типом), я попыталась воззвать к здравому смыслу.

Так. Стоп. Спокойно, Вера. Это была статика. Сухой воздух, синтетический ковёр, физика, элементарная физика. Электрический разряд. С кем не бывает.

Очень убедительно. Браво. Я почти поверила.

Вот только статика, насколько я знала теорию (а я знала её хорошо, я вообще всё знала хорошо, кроме, как выяснялось, самой себя), — статика бьёт коротко и неприятно. Щелчок — и всё.

А это… это не было коротким. И уж точно не было неприятным.

И било оно, зараза, до сих пор.

— Нет, — сказала я вслух, обращаясь к пустому коридору и портрету очередного мёртвого благодетеля, взиравшего на меня с привычным осуждением. — Нет, нет и нет. Даже не думай, Вера. У тебя грант. У тебя будущее. У тебя Костя — нормальный, тёплый, правильный Костя, от которого тебя не бьёт никаким током, и это, между прочим, прекрасно, это и называется здоровые отношения.

Благодетель смотрел на меня скептически.

Я его понимала.

Потому что даже мёртвому было очевидно то, в чём я отказывалась себе признаться: «не бьёт током» и «прекрасно» — это, кажется, были не синонимы.

А послезавтра — жеребьёвка.

И я, к собственному ужасу, поймала себя на том, что впервые за три дня думаю о ней не с тревогой.

А с чем-то опасно похожим на надежду.

Господи. Помоги. Я пропала.