Глава 40 и 41. Череда концов и начал

Глава 40. Конец

Боря

Стою на крыше планетария и сжимаю в кармане коробочку с обручальным кольцом. Сердце с трудом бьется. Передо мной Никель, ее плечи дрожат от беззвучных рыданий. Как же тяжко ей было признаться: столько времени она помогала Патронуму. Она предала академию, наш дом, но сделала это вынужденно — ради семьи, ради спасения многих наших близких. На кону была и жизнь Церия. Ее глаза, обычно сверкающие острой перчинкой, теперь затоплены слезами. Никель не смеет поднять на меня взгляд, и от этого зрелища у меня сжимается грудь. Боль застыла внутри, но я, вобрав воздух, сохраняю спокойствие. Я — ученый. Мои эмоции сейчас не спасут нас, а вот разум еще может попытаться.

— Ты… ты можешь меня простить? — едва слышно спрашивает Никель, ее голос ломается.

Вместо немедленного ответа я делаю шаг вперед и осторожно кладу руку ей на плечо. Она вздрагивает и наконец поднимает голову. В ее взгляде раскаяние и страх потерять мое доверие навсегда. Мне тоже больно и горько.

— Мы разберемся, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал твердо. — Вместе мы исправим все.

Никель зажмуривается; я ощущаю, как она хрупка в этот миг. До нас доносится электронная трель.

Старый добрый телескоп, дремлющий на краю крыши, внезапно оживает. Я работал над ним долгое время и успешно модернизировал. Все искал способ оставаться с родной галактикой на «одной частоте». Резко оборачиваюсь к панели: на моих приборах вспыхивают красные индикаторы.

Я запрограммировал телескоп на сканирование фотонной информации от систем, находящихся в фазовом несовпадении с нашим временем. Это не магия, это физика: если объект удален от нас и движется в искривленном пространстве, мы можем регистрировать отражение его грядущего состояния! Заглянуть, так сказать, в «светлое будущее».

Я подхожу к экрану. Передо мной поток чисел и спектров. Агрессивный сдвиг линий. Излучение расщеплено.

— Что это? — Никель вглядывается в панель. — Что случилось?

К горлу подступает ком… Мои опасения следующие: Патронум сумел подчинить энергию сотен сарком. Импланты вступили в фазу синхронизации с мощным потенциалом, и мой телескоп регистрирует аномалию.

— Патоген разгадал головоломку, — выдыхаю я. — Он нашел способ использовать саркомы как оружие.

Никель прикрывает рот рукой, ее глаза расширяются. — Ника… — шепчет она. — Ртуть показала мне пророчество: один из троих пленных погибнет на корабле Патронума. Я все надеялась, если отправлюсь на Землю, видению не суждено будет сбыться. Но теперь очевидно: в предсказании фигурирую не я. Это Ника.

Сердце сжимается. Я закрываю глаза — считаю. Фазы, временные поправки, гравитационное рассогласование — все указывает на то, что на Каппа-Зенит пройдет три дня. Это значит, у нас три с половиной месяца на подготовку спасательной операции! Времени предостаточно!

— Мы запустим обратную инверсию! — Никель читает мои мысли. — Я попробую отправиться туда и стать носителем для сотни сарком, которых сама же и освободила!

Пауза. Я слышу, как где-то в ночи трещит обшивка старого купола обсерватории, и вдыхаю глубже. У меня есть три месяца, прежде чем я вновь попрощаюсь со своей любовью. Я достаю коробочку и протягиваю ей кольцо.

— Никель, выходи за меня. Не в этой системе координат, так в следующей. Не в этом времени, так в другом.

— Время — это иллюзия, Борь, — Никель усмехается сквозь слезы. — А ты — единственное, что ощущается как реальность. Я согласна! Тысячу раз «да»!

***

Глава 41. Жизнь — это череда концов, за которыми непременно следуют начала

— Готовы? — негромко произносит Вольф, поворачивая голову к тонкой цепочке студентов академии «Хаос-Вектор», образовавших круг. Они стоят рука об руку, образуя живую цепь; лица сосредоточены, а в глазах искрит упорство.

Пухля, мой верный спутник, тихо гудит от волнения. Она накапливает намерение всех наших студентов и преобразует эту энергию в желаемую действительность. Сейчас она перенастроит биологические поля и подарит астрофуриям человеческий облик. Если все пройдет успешно, то же самое мы провернем с обитателями лагеря. У нас нет времени объяснять им, что происходит, так что всем придется импровизировать.

Пухля, с ее покорностью и дружелюбным нравом, — настоящее сокровище, спрятанное в недрах академии, и самая главная задача — не допустить, чтобы она попала в лапы Патогена.

В фантомном режиме академия незримо состыкована с защитным полем лагеря. Я глубоко вдыхаю, чувствуя, как волосы на затылке встают дыбом от скопившегося напряжения. Студенты академии будто репетировали заранее: они делают шаг вперед и соединяют руки. Сквозь нас проносится поток энергии. Я чувствую, как тело наполняется теплом, словно по коже бежит электрический ток.

Хвосты и уши исчезают один за другим. Астрофурии переглядываются, сначала ошеломленные, затем едва сдерживая смешки. Кто-то щупает свое новое лицо, морщит нос, кто-то, обхватив себя руками, вскрикивает:

— Холодно без шерсти! Как вы выживаете?!

На лицах смесь восхищения, замешательства и… легкой брезгливости. Особенно у тех, кто раньше имел хвост. Один парень, бывший драконоподобный студент с пастельно-голубыми глазами, шепчет соседке, непроизвольно себя обнюхивая:

— Никогда бы не думал, что человеческие подмышки… такие… влажные.

Они хохочут. Несмело, сбивчиво, сдержанно, но искренне. Смех, как первый луч солнца на рассвете. Их лица светятся новыми эмоциями, будто они родились заново. И пусть их движения неуклюжи, а выражения лиц комичны, в этом моменте есть что-то прекрасное.

Технари академии подключаются к внутренней системе лагеря, чтобы курировать ход трансформации. Теперь мы видим все! По зашифрованным каналам голограммы поступают на «Хаос-Вектор» и проецируются прямо в командный отсек. Каждому, кто остался на борту, доступна картина происходящего.

Кто-то из студентов вопит от радости: увидели близких. В кадре появляются мамы, папы, младшие братья и сестры наших курсантов. Я замечаю семью белоснежных лисичек-фенек: грациозная женщина с тонкими чертами и непоседливая егоза лет десяти. У обеих янтарные глаза и хвосты с кисточками, точь-в-точь как у меня. На моих глазах проступают слезы: это точно сородичи Никель. Она и другие студенты много месяцев жили в неведении о том, какая участь постигла их близких. Спустившись на Землю, Никель рисковала никогда не узнать о судьбе родных.

Шепотом мои сокурсники благодарят Вселенную: родственники целы, преподаватели живы. Среди пленных не видно только Церия, но он человек, а это лагерь для астрофурий, так что не все еще потеряно.

Начинаем передачу трансформационной энергии в лагерь. Надо спешить, пока не прибыли человеческие военные отряды. Да, Пухля дала нам фору, но времени все равно мало.

Ох и фурор сейчас будет на станции! Сухой треск раскатывается по орбите: над лагерем проносится волна синеватого света, на мгновение сотрясается вакуум. Я прищуриваюсь, наблюдая, как эта волна накрывает станцию с пленными астрофуриями. Они отрезаны от внешнего мира, от цивилизации, от новостей. Они даже не знают, что сейчас прибудут тысячи вооруженных до зубов военных, чтобы стереть всю популяцию с лица галактики.

Кто-то падает на колени, расширенными глазами осматривая свои, теперь уже человеческие руки. Кто-то ощупывает гладкую кожу вместо прежней чешуи и вскрикивает от удивления. Я вижу, как один старик, прежде угрюмый ящер, теперь, став седовласым человеком, обнимает шкодливых внуков. Для ребятни трансформация — веселая игра. Сердце мое сжимается от этого зрелища, и к горлу подступает ком. Хочу, чтобы все вы были счастливы!

По периметру академии раздаются радостные возгласы. Учителя «Хаос-Вектора» — те самые, что рисковали собой ради учеников, — теперь уверенно стоят на крепких человеческих ногах. Трансформация проходит успешно! На наших глазах свершается маленькое чудо: на несколько драгоценных часов астрофурии становятся людьми. Так мы обманем систему и накажем тех, кто желает гибели самой прекрасной популяции во всем космосе.

Я провожу рукой по глазам и удивленно смахиваю навернувшиеся слезы. Точно, у меня же человеческое тело! Ну наконец-то можно поплакать!

Глядя на счастливые лица вокруг, я испытываю гордость за академию и студентов Церия. Создав эту школу, он научил не имеющие ничего общего расы действовать сообща. А еще — верить друг другу.

Пухля опускается мне на плечо, ее свет становится тревожно-алым. От Технеция приходит предупреждение: наши сканеры засекли движение на подступах к лагерю. Сердце сжимается: армия уже здесь.

— Все по местам! — командует Вольф, готовясь разблокировать выходной шлюз.

Мгновение — и всеобщее ликование сменяется собранностью. Отряд наших парламентеров проникнет в лагерь, чтобы скомпрометировать человеческую армию и натравить ее на Патронум. Это самый трепетный момент операции, если не считать, что мы с Пухлей готовимся отправиться в гости к Патогену. Я прилежно посещала уроки Вольфа и кое-как освоила азы пилотирования. Но мне все равно страшно садиться за руль шаттла.

Появляются первые броневые военные модули, начинают стыковку. Пехота, человек триста, не меньше, переправляется в лагерь. Они идут плотным строем, медленно, грозно. Сколько же ненависти может уместиться в небольших человеческих глазах!

Парламентеры действуют безупречно: каждый знает свою роль, каждая реплика отточена до совершенства. Слаженно, без лишних эмоций, они убеждают командование, что в этом лагере только пленные люди, обманом захваченные астрофуриями. А хвостатые твари, воспользовавшись суматохой, уже атакуют Патронум. Прерывистое дыхание выступающих и истинный ужас в их глазах не оставляют армии сомнений.

Командиры перекрикивают друг друга, связь рвется, приказы противоречат логике. Солдаты бросаются к технике. В ярости армия поворачивает в сторону Патронума. Все идет по плану. Мы выдыхаем.

Я ловлю взгляд Вольфа. Он медленно кивает. Все сработало. Это было безумие, но игра стоила свеч.

Пока другие обнимаются, смеются, благодарят Пухлю, я уже застегиваю скафандр. Мое путешествие только начинается…

— Ника! — слышу позади. Оборачиваюсь. Аурум и Ртуть догоняют меня.

Губы начинают дрожать. Мне хочется обнять их в последний раз. А еще хочется броситься на шею Вольфу, Селен, Ланту, Радию, Кису! Но у нас нет времени на сантименты, каждая доля секунды на счету.

Хватаю Пухлю, бегу к шлюзу, не оглядываясь, потому что если позволю себе хотя бы взгляд в сторону Вольфа, я уже не смогу уйти. Страх сдавливает грудную клетку, сердце будто пытается вырваться наружу, но я заставляю себя идти к шаттлу, шаг за шагом, как будто это просто тренировка, обычное задание. Мне нужна холодная голова, железные нервы и сила астрофурии. На задание отправляюсь в лисьей шкуре.

Я не прощаюсь — это слишком больно, это ломает меня изнутри, делает еще более уязвимой. Если выживу — вот тогда скажу, как люблю их всех. Если нет — уверена, они и так знают.

Корабль Патронума парит в пустоте, как заброшенный дьявольский храм. Мы подлетаем снизу — с теневой стороны — в фантомном режиме. Радий настраивал технику лично. Вместе с Пухлей он многократно протестировал частотные импульсы маскировки, и они отработали штатно.

Стыковка мягкая. Технари академии действуют безупречно: глушат сигнал шаттла и маскируют мои следы на радарах Патронума. Все рассчитано до микросекунды, до нанопикселя — будто мое цифровое существование стерли из матрицы. Группа студентов обвела вокруг пальца самую грозную систему подавления в галактике. Парадокс в том, что Патронум ослеплен манией величия. Нарциссизм — это любовь к собственному отражению, которая заслоняет реальность.

Прячась в узких душных вентиляционных шахтах, схемы которых Радий и Технеций установили на мой хронокомпас, мы вместе с Пухлей успеваем запустить трансформационную волну — она, словно живой импульс, проносится по системам корабля и достигает гнилого ядра Патронума. Пухля поражает сердце их корабля. Через несколько секунд до нас доносятся вопли: члены экипажа один за другим теряют человеческий облик — у них отрастают уши, как у гиен, драные хвосты и страшные когти.

Паника охватывает отсеки — кто-то царапает себе лицо, пытаясь содрать новую кожу, кто-то в ужасе смотрит в отражение, не веря в происходящее. Патогена не видно — он наверняка заперся в глубинах исполинского судна, окружил себя сотней сарком и предвкушает красочное истребление популяции астрофурий. Тех, кто слишком долго был для него угрозой. Отчего же он так боится этих стойких духом и прекрасных созданий? Быть может, не в зубах и не в когтях кроется причина?

Армия людей прорывает периметр. Меня ослепляют вспышки аварийного света, резкие толчки, пронзительный визг сирен, рвущийся из самых недр корпуса. Завидев «астрофурий», штурмовики вершат зачистку. Морда за мордой подлые члены экипажа прогибаются под натиском человеческих отрядов. Поделом, они сами их натренировали.

Методично, без сожалений, будто уничтожая заразных паразитов, люди зачищают экипаж Патронума. Я слышу крики: «Подстава!», «Это диверсия!», но ярость людей, ведомая страхом и отвращением, сильнее. Никто не слушает. Повсюду кровь, дым, запах горелой плоти. Это не бой — это тотальная ликвидация. Я вжимаюсь в стену шахты и прикрываю глаза Пухли ладонью. Мне страшно смотреть. Даже видения Ртути не были такими мучительно правдивыми. Если ад существует, он сейчас здесь. И я боюсь, что уже не выберусь живой. Зажмуриваюсь так сильно, что в глазах вижу искры.

— Стоп.

Открываю глаза. Красивый мужчина вскидывает руку в белой перчатке.

И, к моему удивлению, не только гул двигателей вокруг замолкает, но и человеческие отряды опускают орудия. В воздухе повисает зловещее молчание, словно сила воли этого человека заставила всех оцепенеть от ужаса.

Все это время Патоген скрывался в недрах Патронума, окруженный сотнями сарком — плотным кольцом живой энергии, защищающей носителя от любой внешней угрозы. Его оболочка осталась прежней, человеческой. Теперь, когда он вышел к воякам, один его взгляд парализует даже закаленных бойцов. Они замирают, будто увидели самого дьявола. Оцепенение. Ужас. Страшная, звенящая тишина повисает в атриуме, где разразилась финальная битва.

Мое укрытие разоблачили. Защитная решетка отлетает в сторону. Подчиняясь воле властителя, сотни сарком разрывают связь между мной и Пухлей. Они берут малышку в кольцо, и ее энергия тускнеет. Пухля теряет внутренний свет. Импульсы, что держали иллюзию, обрываются, и поверженные гиены у ног военных оборачиваются… людьми. Изувеченными, истекающими кровью, растерзанными на части членами экипажа Патронума. Одна за другой маски спадают.

Высокомерным жестом Патоген одергивает полу плаща и приближается ко мне. Он идет медленно, без спешки, как палач, которому незачем торопиться. Кажется, даже свет расступается перед ним, позволяя тьме обволакивать пространство. Внутри у меня все сжимается от безмолвного ужаса. Мой час пробил.

Из ниоткуда, словно сотканная из густой тени и ледяного ветра, она возникает передо мной, как магия во плоти. Девушка раскидывает руки, заслоняя меня собой. Невысокая, худощавая, с заостренными плечами, она выглядит, как снежинка, которую сдул порыв ветра и забросил в извергающийся вулкан. Но в этом жесте — несгибаемая воля, смелость, которой могли бы позавидовать бездушные генералы.

Я не верю своим глазам. Ртуть?! Как?! Как она прошла мимо охранных систем, как обвела всех вокруг пальца?

Мужчина расплывается в улыбке и вдруг начинает смеяться — звонко, даже заразительно. В этом смехе фальшь старого манипулятора, привыкшего обманывать, чтобы казаться добряком. Для всех он играет роль милого дядюшки, но за теплой интонацией слышен хруст костей. Этот земной, человеческий, почти ласковый смех пугает меня сильнее, чем все, что я видела за прошедший день.

— Девочка с Земли, которая управляет потенциалом саркомы! Я хочу познакомиться! Как ты смогла подчинить ее без вживления командных имплантов? — Голос Патогена звучит крайне приветливо, и, кажется, он искренне мной восхищен.

Аурум появляется так же внезапно, как солнце сквозь прореху в грозовом небе — ослепительно, непостижимо. Луч тепла в мертвом холоде. Он вырастает перед Ртутью на полусогнутых ногах, держится за бок. Заслоняет нас обеих собой. Он должен быть сейчас в безопасности, в кабине пилота. Дома, на «Хаос-Векторе».

Я поднимаюсь с колен и встаю рядом с друзьями.

— Аурум, — учтиво кивает Патоген. — Мой золотой мальчик.

— Патоген, — сурово отвечает Аурум. — Позор моего генеалогического древа.

Все это я уже проживала. Знаю, чем кончится разговор, благодаря видению Ртути.

Аурум сжимает кулаки. Я вижу, как он сдерживает ярость.

— Вернись домой, сынок. Встань под моими знаменами, — добродушно, действительно как-то по-отечески просит темный властелин.

У меня перехватывает дыхание. Аурум не моргает. В его глазах тишина штиля перед бурей. Ни капли сомнений. Даже уголки губ не дрожат…

Аурум делает полшага вперед, глядя Патогену прямо в глаза. А я уже нервно смеюсь: знаю, что он сейчас пошутит про нездоровое идеологическое движение.

— Знаешь, есть проблемка. — Он слегка склоняет голову набок. — Твой культ — это убежище для тех, кто боится свободы так же сильно, как и истины. А я ненавижу секты.

Патоген отвечает не гневом — разочарованием.

— Но ты и сам состоишь в одной.

Пространство вокруг Аурума искажается. Я не сразу понимаю, что происходит, хотя уже проживала эту сцену в видении. Поток света фрагментируется, как в призме, но не рассеивается — скручивается внутрь. Вокруг происходит плазменная турбулентность, будто гравитационное ядро внезапно сместилось на пару микрон. И только потом я понимаю, что он придумал. В его руке старенький, обгоревший, но работающий катушечный трансформатор, такой, какие еще в советских школах использовали для демонстрации электромагнитной индукции. Простейший прибор, знакомый каждому школьнику, — кусок меди, обмотанный проводом, и железное сердечко внутри. Он усиливает градиент поля, перенаправляя поток энергии прямо в центр вихря. Именно его Аурум использует, чтобы пробить кольцо сарком, освободить Пухлю и передать ее мне.

— Аурум… — вырывается у меня. Теперь он заточен внутри микрошторма. Это локальный торнадо, рожденный не природой, а разностью потенциалов.

Он подмигивает, раскрывает ладонь, и на потоке светового ветра ко мне бросается Пухля. Он высвободил ее из сотен порабощенных лапок!

Я помню пророчество, знаю, что должна выкрикнуть: запросить у Пухли энергетический щит! Но я также помню, чем это кончится — Аурум погибнет. Свет его красивой души погаснет навсегда. Он должен жить, должен быть вместе с Ртутью, они построят невероятную космическую семью. А я и так всю жизнь умирала. Переживу!

Пухля умеет пересобирать клеточные структуры — как же я раньше не поняла! Я — носитель. Моя связь с ней неразрывна: управляющий вектор интеграции встроен в мой организм. Чтобы образовался коридор, я должна остаться здесь. Но ребят она без труда перенесет в академию. Пока я стою на месте и удерживаю точку фиксации, канал будет стабильным. Я — якорь.

— Пухля! Преобразуй поля и начинай перенос матрицы на «Хаос-Вектор»! — успеваю выкрикнуть, указывая на Аурума и Ртуть.

Я чувствую, как поле вокруг сжимается, как сотни сарком тянут Пухлю к себе, пытаются погасить ее свет. Моя структура переплетена с ее ядром, и пока я стою ногами на этой палубе и стабилизирую резонанс, она способна прыгнуть в пространстве и доставить ребят домой. Из трех силуэтов останется лишь два. Третий навсегда растворится во тьме.

Пухля не может сопротивляться — ее природа подчиняется носителю, а отделить ее потенциал мы не успели. В ее глазах все: неподдельная скорбь, глубокая тоска, она все понимает, но не может противостоять моей воле.

Саркома вспыхивает. Я вижу уже не глазами, а рецепторами глубинного восприятия. Нервная система горит, как замкнутый контур. Воздух режет, время замедляется. Я осталась без защиты, а деструктивная сила сотен сарком обрушилась на мою голову: это конец.

Я растворяюсь. Но я знаю, что уберегла друзей, что «Хаос-Вектор» в надежных руках, что мы спасли всех астрофурий! И пусть мой финал далек от идеала, я не могу не быть счастлива.

Глава 40. Начало

***

Боря

— Час пришел, Никель! Надо спешить. — Мои пальцы сжимают прибор, а тем временем все внутри меня холодеет. — В который раз повторяю: постарайся не умереть, когда будешь спасать галактику. Лохматым самый горячий привет!

Я наклоняюсь, отодвигаю сорочку и прикладываю мерцающий прибор к груди моей невесты, прямо над сердцем. Насадка холодная, как лед. Вибрация сильная, но я знаю, что Никель справится. Она самая сильная девушка из всех, что я встречал.

Прибор издает громкий треск, молния ударяет прямо в солнечное сплетение. Я чувствую, как ее сердце сжимается, а энергию души растаскивает на молекулы.

— Я люблю тебя! — последнее, что произносит Никель, прежде чем инверсия уносит ее за тысячи световых лет.

Мне не страшно. Даже если нас разбросает по разным эпохам, я все равно найду ее — это же математика.