Перемена
– Ну вот, я же говорила! У Надьки такого барахла – выше крыши, – открыв один из шкафов, мама стала доставать оттуда подходящие (на ее взгляд) вещи и бросать их на диван.
На Осенний бал сказали одеться в стиле 80-х. Мама сразу же заявила, что это – проще простого, ведь крестная почти никогда ничего не выбрасывает. Самой тети Нади в городе не было уже больше двух месяцев. Сейчас она беременна вторым ребенком, и из-за каких-то рисков Андрей Сергеевич отправил крестную в Москву на сохранение – в самый лучший центр репродукции.
Теперь, перед самыми родами, он вместе с сыном поехал к ней. Вернуться они должны были недели через две, а пока ключи от квартиры оставили нам – поливать цветы. Когда понадобилась одежда, тетя Надя сказала, чтоб мы взяли у нее всё, что захотим.
Я в растерянности смотрела на растущую гору разноцветного тряпья – раньше и правда такое носили? Трикотажная юбка с подтяжками и огромной змейкой посередине, свитер с люрексом, расклешенные брюки, совершенно ужасная бархатная шляпа… А вот и знаменитое выпускное платье крестной, похожее на пирожное «Безе»: пышное, из белого атласа, с рукавами-фонариками.
– Всё это тебе не подойдет, – заявила мама, – у вас же дискотека 80-х, а эта одежда – из 90-х.
– Мам, да кто там станет разбираться!
– Нет, погоди-погоди! У Надьки еще и не такое старье есть, я точно помню, – мама снова занырнула в шкаф.
А я решила подойти к окну. Если наш дом был отделен от кладбища парой других домов, то тётя Надя жила прямо напротив, поэтому вид из окна открывался не очень весёлый. Хотя крестная говорила, что уже с детства по-другому на это всё смотрела.
«Двести шестьдесят восемь шагов отделяло Северный жилой массив от Северного нежилого. Небольшой участок – как транзитная зона аэропорта. Когда-то я доходила ровно до середины и представляла, что нахожусь сразу в двух мирах. А еще часто смотрела на этот участок и думала, что еще могу путешествовать туда и обратно, а вот некоторые – уже нет», – почему-то вспомнила я слова из ее дневника. Да уж, моя крестная всё-таки была очень необычным человеком.
– Лик, смотри, – мама тем временем достала из шкафа блузку с огромными подплечниками и юбку с баской, – вот это подойдет. Только юбка слишком короткая, наденешь под нее лосины, их мы новые купим. Не зеленые, конечно, это слишком, но черные тоже сойдут.
– Зеленые? Вы правда носили зеленые лосины?
– И зеленые, и розовые блестящие лосины. Вместе с «мыльницами», это такая обувь. Кстати, – мама подняла палец вверх, – обувь!
Снова покопавшись в шкафу, она нашла две коробки с туфлями-лодочками из искусственной кожи ужасного качества. У нас с крестной был один размер обуви.
Первые лодочки оказались белого цвета, вторые – красного.
– Мам, ты серьезно? Хочешь, чтоб я надела блузку болотного цвета и темно-синюю юбку с белыми или красными лодочками? Это же кошмар!
– Ха-ха, это еще ничего, поверь! Ты настоящего кошмара не видела.
Мама оказалась права – настоящий кошмар был впереди. Когда я пришла в день Осеннего бала в гимназию, она напоминала публичный дом на выезде. Вызывающую, вульгарную одежду старшеклассниц мог переплюнуть только еще более вульгарный макияж. Синие, зеленые и фиолетовые тени, огромные стрелки, пунцовые пятна румян и самые кричащие оттенки помад наводили ужас.
Да, у Барби явно с головой непорядок, раз она такое затеяла. Кстати, когда я ее увидела, последние сомнения в этом пропали. В сорок лет, будучи директором гимназии, надеть короткую джинсовую юбку, куртку-косуху и сделать на голове огромный начес? Куда катится мир…
Перед выходом мама меня тоже накрасила в стиле 80-х, однако, не так ярко. И начес пыталась сделать, но все сокрушалась, что нет челки.
– Мы с Надей постоянно ставили челки, только у тебя так не получится! – вздохнула она.
И замечательно! Я с содроганием вспомнила одну из маминых выпускных фотографий: там у нее челка торчит в одну сторону, у крестной – в другую.
Зато мама откуда-то достала лак с блестками и побрызгала его мне на волосы. Блестки почти сразу осыпались, и теперь я блестела, как новогодняя елка.
– Ужас, – заявила я, рассматривая себя в зеркало.
А мама осталась довольна.
С днем рождения она меня поздравила еще утром. Подарила новые ботинки, я давно о таких мечтала. Стол решили накрыть на следующий день. Должны были прийти Дашка, дядя Игорь и тетя Таня, мамина сестра.
На сестру я всё еще сердилась, хотя она и заявилась ко мне на следующий после съемок день с коробкой зефира и покаянным видом.
– Ликуся, там случай произошёл невероятный! Уверена, ты меня поймешь и простишь! Вышла я значит, в туалет, и столкнулась нечаянно с каким-то парнем. И вот прямо как кино показывают – сразу поняла, что он тот самый! Будто молния в меня ударила. Ну и слово за слово, пообщались с ним, а потом он и говорит – мне сейчас надо отца в аэропорт провожать, поехали со мной. Представляешь? Меня же никто из парней никогда с родителями не знакомил, тем более, после первой встречи! Ну как можно было такой шанс упустить? Я от радости, конечно, позабыла обо всём и только когда села с ним в такси, увидела твоё сообщение.
– Какая занимательная история! – скептически отозвалась я.
– Ты можешь не верить, но всё именно так и было! Ой, Лика, какой же он классный! Я теперь больше ни с кем встречаться не буду, вот увидишь! И, между прочим, у него друг есть, тоже ничего такой, – он вдруг сунула мне под нос телефон с фоткой какого-то симпатичного темноволосого парня, – кстати, учится в универе.
– Кстати?
– Ну, я думала, что тебе нравятся только умные парни?
– Мне? А я-то тут каким боком?
– Ликусь, я ни на что не намекаю, но подумай. Можем куда-нибудь сходить вместе, это всё равно тебя ни к чему не обязывает.
Я покачала головой, но ничего не ответила: кажется, объясняться с Дашкой – дело совершенно бессмысленное. Просто постаралась поскорее отправить ее домой.
А в день рождения она снова позвонила – вроде как с поздравлениями, но потом опять стала уговаривать пойти в клуб. Вот же неугомонная!
Потом позвонил мистер Шульц и поздравил меня еще раз. Папа, как обычно, звонить не стал, но перевел мне деньги. Я еще не знала, куда их потрачу, но подумывала отложить для летнего путешествия.
Вечером, придя в гимназию, я первым делом сняла верхнюю одежду, а потом поднялась на второй этаж, к актовому залу. Там-то и стояла толпа девчонок в боевом раскрасе: издалека я даже сразу не разобрала, кто из них кто.
– А знаете, что? Фатиму только что стошнило, – потряхивая огромными пластмассовыми клипсами, к пестрой толпе подлетела Ольга из 10 «М», – мне кажется, она – того… В смысле, залетела.
Фатима возглавляла школу танца с громким названием «Театр-студия Арт-Дэнс», где как раз занималась Влада и эта самая Оля. На самом деле, руководительницу звали Юлия Александровна, но из-за любви к восточным танцам к ней прилипло имя Фатима.
– Ну во-о-от… сначала – танец живота, а потом – танец в животе, – пошутила Арина.
Это было тупо, но все заржали. После чего Арина стала вертеть головой по сторонам.
– Ну где же ты, Марк, где… Приди, я так готовилась!
Ага. Видно, как готовилась. На Арине было до неприличия короткое красное платье и джинсовая куртка с кучей заклепок.
– Спорим, не придет. На фиг ему это сдалось, – заявила Полина. Вот она как раз-таки была в зеленых лосинах и желтой блузке с огромным черным лаковым поясом.
Арина состроила недовольную гримасу и пошла в актовый зал. Все почему-то потянулись за ней.
Зал оказался украшен зеркальными шарами. Пространство в середине освободили, кресла оставили только около стен. Вскоре начался концерт. Влада с другими девчонками станцевала «Фаину», а потом – какой-то другой танец под песню «Бамболейло». Затем пели «Желтые тюльпаны», «На белом покрывале января», «Бухгалтер», «In the heat of the night» и что-то еще, а мы танцевали. Стало душно, я почувствовала, как ноги распухают от узких лодочек, но продолжала двигаться в такт музыке.
Потом на сцену вышла Михеева. Она всё вертела головой по сторонам в поисках Вебера, но он, конечно же, не пришел. Затем свет приглушили, Арина взяла в руки микрофон и запела «Стань моим». В принципе, пела она неплохо. Но девчонок тут же стали приглашать на медляк, поэтому я решила прогуляться. На медляки меня никто никогда не звал: уже привыкла в это время подпирать стенку – не то, что другие. За Владу так вообще чуть ли не битва шла.
А я была для парней бесполым существом. Странноватая одноклассница, у которой всегда можно списать, поэтому они меня особо не задирали, даже снегом в детстве не кормили. Но и танцевать не приглашали.
Я вышла из актового зала и побрела по коридорам. В некоторых местах окна были открыты и пропускали дыхание первого заморозка. Заунывная мелодия становилась все тише, гулкий звук шагов оставлял вмятины в прохладном воздухе, а слова песни – вмятины в душе:
«Белый день смешался с ночью,
Птицы черные пророчат:
Станет первою потерей
Первая любовь….»4
И вдруг почувствовала себя такой одинокой, что не передать словами.
ОДИНОКОЙ.
Почему однажды ты внезапно осознаешь, что рядом с тобой никого нет, и выхода из этого замкнутого круга тоже нет? Когда же всё закончится, когда пройдет это ужасное время – семнадцать лет?
Семнадцать лет! Нет, никогда я не стану вспоминать эти годы с радостью. Для кого-то это будет время взаимной любви, первых поцелуев, но только не для меня, не для меня!
От отчаяния мне захотелось закричать на всю гимназию, на весь город, на весь мир. Я прислонилась к шершавой стене, еле сдерживая слезы, потому что впервые думала о том, о чем боялась думать раньше. У меня никогда не было парня. Я не только ни разу не целовалась, но даже ни с кем не танцевала медляк. Наверное, те модели были правы: я – некрасивая и вообще ничего из себя не представляю.
Нет, это было не открытие. Это была мысль, которую я долго-долго подавляла. И сейчас старалась ее отогнать, но она никак не уходила. Ведь это так ужасно – всю жизнь подпирать стенки на школьных вечерах, а потом возвращаться в темноте одной – и страшно, и обидно, потому что никто не проводит. Потому что никому нет дела до тебя…
В этот момент я вспомнила, что сегодня мне исполнилось восемнадцать, но легче не стало, даже наоборот: внутри все свернулось в тугой узел. Так невыносимо, что я решила вернуться в актовый зал, но тут меня ждал сюрприз.
Недалеко от зала находилось помещение, которое все почему-то называли «рубкой»: там хранилась аппаратура и всякая всячина. И вот сейчас дверь в рубку была приоткрыта, а рядом стоял Глеб Гордеев в смешных джинсах и кожаной косухе.
– Ли-и-и-ка! – радостно завопил он, будто я была его самой лучшей подругой. А потом как-то непонятно посмотрел на мои ноги, подошел еще ближе и вдруг спросил:
– Будешь энергетик?
Вообще-то подобные напитки я пила редко, но тогда подумала, что энергетик мне не помешает.
– Давай.
Гордеев сразу потащил меня в рубку, и я тут заметила, что он какой-то странный. Из небольшой картонной коробки он достал открытую банку энергетика, пластиковые стаканы и разлил напиток. Пузырьки щекотно запрыгали на языке, и я закашлялась.
– Что это за дрянь, Глеб? Кажется, совсем не энергетик!
В ответ он только засмеялся:
– Ликусь, ну не будь такой занудной!
У меня стала кружиться голова, я прислонилась к стене, а потом заметила, что Гордеев продолжает подозрительно сверлить меня взглядом.
– Что такое? Почему ты так на меня смотришь?
– Знаешь, Лика, – ответил он вкрадчивым голосом, – я только теперь заметил, какие у тебя красивые ноги.
Мне стало смешно: тоже мне герой-любовник. Но настроение почему-то улучшилось. Сказать по правде, ноги у меня и впрямь нормальные, а в тот вечер я вообще была рада любому вниманию.
– Да и в целом… ты ничего так, Лика, – продолжил Гордеев и внезапно погасил в рубке свет. А потом стал приближаться ко мне.
– Ты зачем свет потушил? – спросила я.
– Чтоб Оса не запалила, – произнес он шепотом.
Оса, или Тамара Аркадьевна Осокина, была нашим завучем. Она следила за порядком на дискотеках – кажется, еще с тех времен, когда здесь учились мои родители.
– А-а-а-а, – протянула я и почему-то засмеялась.
Тем временем Гордеев оказался совсем рядом.
– Давай я тебя поцелую, – вдруг предложил он и наклонился к моему лицу.
Я махнула на него рукой, но споткнулась, потеряла равновесие и чуть не упала. Глеб подхватил меня и прижал к себе. От него пахло мандаринами. Пока я отгоняла мысль, что он прижимает меня слишком сильно и рука его совсем не там, где надо, он приподнял мой подбородок и приблизил свои губы к моим. В этот момент дверь широко распахнулась, вспыхнул свет, и раздался зычный голос Осы:
– Акимова? Гордеев? Вы что, совсем стыд потеряли?
Она стояла в проходе – величественная, грозная, с огромным облаком седых волос на голове. Двойной подбородок трясся от возмущения.
Я тут же отскочила от Глеба. А его, казалось, происшедшее совсем не смутило: на лице отразилась самая беспечная ухмылка.
– Я была о тебе лучшего мнения, Акимова! – не унималась Осокина.
Забормотав что-то невнятное, я выскользнула в коридор. Вскоре Глеб меня нагнал.
– Слышь, Лика, го ко мне. Дома никого, – громко зашептал он, схватив меня за локоть.
Ну уж нет. Хватит на сегодня развлечений. Я резко вырвала руку и пошла за вещами.
– Ну и дура! – крикнул вслед Гордеев.
Отвечать ему я не стала. Быстро собралась, вышла на улицу и отправилась домой. Лед застеклил лужи и теперь они загадочно мерцали в свете уличных фонарей. Стоило выйти за пределы школьного двора, как меня чуть не сбил сильный порыв ветра. Стараясь не обращать на него внимания, я тихонько запела:
«Ты один судьбою сужен,
Мне никто другой не нужен…»5
Ветер отрывал от слов кусочки спереди и сзади, я даже не знала, зачем и кому это пою, зато в голове прояснилось. Теперь всё виделось в другом свете. Действительно, дура: чуть не поцеловалась с Гордеевым!
Вот так, от беспросветного одиночества, люди порой и совершают ошибки. Или соглашаются всю жизнь довольствоваться малым.
А я так не желаю.
Мне не нужно слегка или наполовину! Хочу такую любовь, о которой пишут в книгах.
Чтоб до головокружения. До дрожи. До искусанных губ.
Чтоб прохлада вечернего тосканского воздуха. Тепло нагретых камней. Шелест старого фонтана. Застывшие пятна подсветки на Иль Кампо. Крошки миндального печенья на шелковом платье.
Чтоб моя голова – на его коленях. Его пальцы – в моих волосах. Жарко, томно.
Переплетение звездных узоров. Соприкосновение душ.
Не понимать с полуслова, а разговаривать молча.