Конец урокам

Новость № 2: Марк Вебер, конечно, ужасный человек, но всё же есть в нем что-то невероятно притягательное.

Еще с тех пор, как я стала за ним наблюдать, думая, что он – ВВ, я убеждалась в этом всё больше.

Вот взять, к примеру, привычку вертеть между пальцами карандаш. Не знаю, почему меня раньше это раздражало? Такая милая привычка. Или синие рубашки. Пожалуй, очень ему идут. И вообще – даже просто смотреть в окно он умел так, как никто другой.

Конечно, можно считать меня полнейшей идиоткой, но мне вдруг стало казаться, что и Марк за мной наблюдает. Правда, это было что-то почти неуловимое – то, чего я совершенно не могла объяснить.

И почему-то мне всё сильнее хотелось узнать хоть что-нибудь о его жизни.

Только как? Приставать к нему с вопросами, как уже выяснилось, бесполезно. Попытаться что-то выяснить у крестной тоже не вариант: как я объясню ей интерес, природу которого еще сама не до конца понимала?

И всё-таки за несколько дней до Нового года я не выдержала. Пришла к тете Наде в субботу вечером и попросила посмотреть старые фотографии. Хотя и непонятно, что я там предполагала  найти.

Крестная не задала ни одного вопроса, как будто моя просьба её и не удивила. А может, она просто была очень занята – готовила сразу несколько блюд, пока Андрей Сергеевич занимался с детьми.  Но это и хорошо – значит, мне никто не помешает.

Как выяснилось, часть фотографий школьников, которых учила крестная, находилась в бумажных фотоальбомах. Другая часть – в электронном виде.

Всё было отсортировано по годам: я начала с фотоальбомов и быстро нашла Марка. Сначала – шестой класс: какой серьезный мальчик! Потом – девятый. Выражение лица почти не изменилось.

А вот и выпускной альбом, 11 «А». Здесь рядом с Марком я сразу увидела её – снежную принцессу. «Валерия Волконская», – сообщала надпись под фотографией. Значит, это – его одноклассница! А фамилия-то какая – Волконская! Фу-ты, ну-ты!

Возможно ли, что они встречаются – причём, еще со школы? Если да, почему он находился в баре с другой девушкой? Или… может, они тогда поссорились?

Ответов на эти вопросы в альбомах не нашлось, поэтому я стала смотреть фотографии на компьютере. Сразу открыла выпускной год Марка и обнаружила там фото Валерии Волконской на сцене с короной на голове. Рядом с ней в похожей короне стоял какой-то блондин.

Ах, значит, я снова ошиблась! Она – не принцесса, а королева! Но вот почему…

– Крестная, а почему… – непроизвольно вырвалось у меня. Правда, я тут же захлопнула рот.

Попыталась закрыть и папку, но не успела: тетя Надя, которая зашла в комнату с лейкой – наверное, хотела полить цветы, – уже успела заглянуть через мое плечо, увидеть фото и сразу понять незаконченный вопрос.

– Почему Король школы – не Марк? – не дожидаясь моего подтверждения, она тут же продолжила. – Потому что Марк никогда не посещал школьные вечера, да и вообще – любые мероприятия. Даже на выпускной… просто пришел, забрал аттестат и  ушел.

Я покраснела – надеюсь, она не надумает лишнего? Конечно, после такого конфуза я уже не могла спросить про девушку – быстро выключила компьютер и засобиралась домой, даже никакие уговоры выпить чаю не подействовали. Но не успела выйти на улицу, как позвонила мама.

– Ликуль, ты скоро будешь?

– Уже иду, а что?

– Можешь сначала заскочить в аптеку? Хотела взять в дорогу аспирин, а у нас, оказывается, закончился.

– Хорошо.

– И пластырь прихвати на всякий случай.

Мама собиралась на следующий день ехать за бабушкой – привезти ее к нам на праздники.

Ох. «Заскочить». Уже стемнело, ближайшая аптека находилась в торговом центре – минут пятнадцать быстрым шагом, но ничего не поделаешь – надо выполнять мамино задание.

В аптеке было многолюдно – очередь. Я начала бесцельно рассматривать витрины и вдруг увидела у кассы Валерию-легка-на-помине-Волконскую.

В этот раз одета она была попроще – в джинсы и темный полушубок.

Конечно, никакого  желания общаться с этой любительницей-хватать-чужие-щеки не возникло, поэтому я быстро надвинула капюшон с мехом на лицо – решила незаметно выскользнуть и пойти в другую аптеку.

Но внезапно услышала фразу, которая заставила меня застыть на месте.

– Дайте, пожалуйста, тест на беременность.

Я вздрогнула, а руки почему-то затряслись, – да так сильно, что сумка упала прямо на грязный пол. Нагнувшись, чтобы ее поднять, я еще ниже надвинула капюшон и мельком взглянула на Валерию – не заметила ли она меня?

Нет, она была полностью поглощена своими мыслями и не смотрела вокруг. Расплатившись за тест, девушка отошла в сторону и положила упаковку в сумку, а потом у нее зазвенел телефон.

У меня в голове тоже звенело, и умом я понимала, что надо бы уходить, но не могла себя заставить это сделать. Словно приросла к полу – стояла и ждала, что будет дальше.

– Да, – сказала Валерия неизвестному собеседнику, а потом повторила, – да, уже сделала один, и он положительный. Сейчас купила еще, чтоб наверняка. Тогда и сообщу. Да, я тоже думаю, что мистер Вебер будет в восторге.

Я снова уронила сумку на пол, потом подхватила её и выскочила на улицу, позабыв и об аспирине, и о пластыре. Затем ринулась в сторону дома, не чувствуя под собой ног, но около подъезда остановилась, пытаясь отдышаться, и посмотрела на небо.

Было новолуние, и казалось, что лезвие месяца впивается прямо мне в сердце, от чего внутри всё разрывалось и кровоточило.

Я задыхалась от жгучей смеси обиды, разочарования и унижения.

Откуда взялись все эти чувства? Что со мной происходит? Почему мне так плохо?

Нужно рассуждать здраво, логически.

Кто он? Красивый мужчина, молодой и свободный. К тому же – мой учитель.

А кто я? Никто.

Просто глупая девочка с ракушками вместо мозгов.

Иначе и быть не могло. Не могло…

Только сердце отказывалось признавать логику.

Почему так больно, когда теряешь то, что тебе даже никогда не принадлежало?

– Лика, что с тобой?

Когда мама открыла дверь, по моим щекам текли слезы, и я никак не могла их остановить.

– Мама, я… – после этих слов я зарыдала в голос и бросилась маме на шею, – я… пошла в аптеку и кошелек где-то выронила. Прости, не купила то, что ты просила!

– Фух, – мама выдохнула и отстранилась от меня, – как же ты меня напугала! Ну разве так можно? Я уж подумала, что-то страшное случилось. А кошелек… неприятно, конечно, но это – такие мелочи! Хотя, помню, как-то Надя…

Обычно я никогда не истерила, но тут вдруг перебила ее и закричала:

– А вот и не мелочи! Совсем не мелочи! Вечно я что-то важное теряю – то сумку, то кошелек, то… – я запнулась, закрыла лицо ладонями и зарыдала еще громче, а потом продолжила сквозь всхлипы, – это потому, что я тупая и совсем бездарная!

Мама не обиделась, а снова попыталась меня утешить:

– Ну что ты, доча, успокойся! Ты очень умная! Ты у меня – самая лучшая!

– Нет! – я сорвала с себя шапку и бросила ее в угол. – Нет, нет, нет! – вскоре туда же полетела и куртка. Потом я ворвалась в свою комнату и стала швырять на пол что под руку попадется, повторяя:

– Я тупая, тупая, тупая! К тому же еще и уродина! Зачем я вообще родилась? Зачем? Зачем?

После того, как силы иссякли, я села на пол, прислонилась к стене, закрыла лицо руками и продолжила плакать, но уже тише. Мама, которая в ужасе наблюдала за моим срывом, подошла ближе и погладила по голове.

– Доча… всё будет хорошо, доча…

Внезапно меня стала бить дрожь. Заметив это, мама молча сделала мне горячую ванну, потом напоила чаем с малиной и уложила спать, подоткнув одеяло, как в детстве.

Только дрожь никак не унималась. В ту ночь я так и не смогла заснуть: огненные нити безнадежности и отчаянной тоски пронизывали тело и душу, причиняя нестерпимую боль.

Ах, как легко рассуждать о пожаре, если ты никогда не горел! И как всё меняется, когда адский огонь сжирает тебя изнутри!

Что со мной такое?

Неужели это и есть любовь?

В таком случае я бы предпочла никогда её не знать! Как теперь жить дальше, как?

«Кенотаф», – внезапно всплыло в голове. Кажется, именно так называли могилу без захоронения. И под утро мне стало казаться, что моё тело стало этим самым кенотафом – могилой, в которой абсолютно пусто, потому что всё сгорело дотла…

На следующий день удалось ненадолго взять себя в руки: извиниться перед мамой, уверить ее, что со мной уже всё в порядке и она может спокойно ехать за бабушкой.

После маминого отъезда я всё время провела в кровати без еды и сна – просто лежала и рассматривала узоры на обоях. Дурацкие узоры. Почему я раньше не замечала, что они такие дурацкие?

В понедельник идти в гимназию не хотелось: одолевало искушение прогулять уроки, ведь мама должна была вернуться только вечером. С другой стороны, возникло желание прийти на немецкий и сделать  Веберу какую-нибудь гадость. Да, я понимала, что в случившемся нет его вины, но всё равно почему-то была очень на него зла.

В итоге тёмная сторона взяла верх – на уроки я пошла.

На алгебре Ольга Борисовна, как обычно, скакала перед носом со своими историями, но впервые в жизни я этому радовалась: удалось хоть немного отвлечься.

А на немецком снова нахлынула волна нестерпимой боли.

Вебер дал писать тест – я специально отметила всё неправильно. Потом решила не дожидаться конца урока, а шлепнуть ему тест на стол и гордо удалиться. Знала, что это – тупо, только ничего не могла с собой поделать.

Поднявшись из-за парты, я медленно подошла к его столу и силой припечатала лист к глянцевой поверхности. А потом… потом перед глазами всё потемнело и поплыло.

Последнее, что помню – вскрики одноклассников, испуганное лицо Марка и снова эта чёртова пульсирующая жилка на его шее…

…Очнулась я на кушетке в медкабинете.

Рядом находились Марк и наша медсестра, Наталья Владимировна.

– Лика, как ты? – спросила медсестра.

– Отлично, – ответила я и тут же попыталась встать, но она не позволила этого сделать.

– Нет, нет, лежи! Давление у тебя сейчас очень низкое. Я пыталась дозвониться твоей маме, но не смогла. Позвоню Наде.

Ох, вот это я влипла! К большому сожалению, Наталья Владимировна была соседкой моей крестной, а также очень хорошо знала маму, так что скрыть происшествие теперь никак не получится. Не знаю, как в этом случае медсестра должна действовать по инструкции, но Наталья Владимировна задала мне несколько вопросов, а потом позвонила крестной и вкратце рассказала о случившемся.

– Да, да, – сказала она в трубку в конце разговора, – договорились.

А потом повернулась ко мне:

– Сейчас Надя найдет, с кем оставить детей, а потом приедет и отвезет тебя в больницу к знакомому врачу. Там сделают диагностику – быстро и в лучшем виде.

У тети Нади знакомые везде. Так что я не сомневалась, что всё сделают в лучшем виде, только вот никакого желания ехать в больницу не было.

– Давайте я лучше пойду домой! – запротестовала я. – Не хочу в больницу, прекрасно себя чувствую, и нечего там диагностировать.

– Марк Эдуардович сказал, что это уже не первый обморок.

– Я могу отвести ее в больницу, а Надежда Николаевна пусть сразу туда приезжает, – влез Вебер.

– Наталья Владимировна, – сказала я, обращаясь к медсестре.  – Пожалуйста, попросите этого человека немедленно выйти отсюда.

– Что? Лика… – начала она, но я ее перебила, причём довольно громко и грубо:

– Я сказала – пускай он выйдет!

Я не смотрела на Марка в упор, но краем глаза заметила, как он недоуменно пожал плечами и вышел. Ага, скатертью дорога. Наши пути разошлись, хоть на самом деле никогда и не сходились.

После этого я сложила руки на животе и закрыла глаза, показывая, что никаких объяснений не будет.

Крестная пришла через полчаса и мы поехали на такси в больницу. К этому времени она уже успела договориться с врачом, так что диагностику там провели быстро.

– Ничего страшного, – сообщила тетя Надя после всех экзекуций, – вегетососудистая дистония. Не пугайся, у меня тоже подобное было в твоем возрасте. Попьешь таблетки, можно капельницы дома поставить, но вообще тебе надо больше спать и кушать, а то ты что-то похудела.

– Просто конец года, ничего не успеваю, нервничаю, – пробурчала я, – крестная, а ты можешь маме об этом не говорить?

– Скажешь тоже! Как такое скроешь? Нет уж, извини!

Маме удалось дозвониться только по пути домой – они с бабушкой были в дороге, связь плохая, поэтому разговор пришлось перенести.

Когда зашли в нашу квартиру, крестная заварила мне чай, потом заставила лечь в постель, и в это время у нее зазвонил телефон.

– Да, всё в порядке, ничего страшного не обнаружили. Мы уже дома, – она вышла в коридор, но я успела услышать, что голос в трубке – мужской.

– Привет Андрею Сергеевичу! – крикнула я.

– Это не Андрей Сергеевич, а Марк беспокоился, – после разговора крестная снова зашла в мою спальню.

И тут я сорвалась.

– Да неужели? А почему, интересно, он обо мне беспокоится? Пускай лучше волнуется о своей беременной девушке!  – внезапно потеряв контроль над собой, закричала я.

– Что? – крестная вытаращила глаза. – Лика, ты что сейчас такое говоришь?

– А ты как будто не знаешь? Кстати, еще объясни – зачем ты ему насчет меня звонила? – честно, никогда не собиралась поднимать эту тему, но теперь меня было уже не остановить.

– Я… – крестная запнулась и снова, как в вечер встречи с Марком в супермаркете, посмотрела на меня странным пристальным взглядом. – Лика, я ничего не понимаю! Скажи, что вообще между вами происходит?

– Между нами? А что между нами может происходить? Конечно, ничего! Это с другими у него происходит! – я понимала, что говорю лишнее и надо это прекратить, но не могла заставить себя замолчать. Кроме того, из глаз снова хлынули слезы – оказывается, накануне я еще не все выплакала.

– Да о чём ты твердишь? Что ещё за девушка, какая беременность? С чего ты вообще это взяла?

– Вчера я встретила в аптеке его девушку – она говорила по телефону, что беременна и Марк будет рад.

– Его девушку? И он будет рад? Извини, Лика, но это какой-то бред! – несмотря на это заявление, вид у крестной стал какой-то растерянный.

Я разозлилась.

– Почему бред?

– У Марка нет девушки. Во всяком случае, постоянной.

– Как – нет? А эта… Валерия Волконская?

– Лера? О боже, тьфу на тебя, Лика, так пугать! Почему ты решила, что Лера беременна от Марка?

– По телефону она сказала: «мистер Вебер будет доволен». Или что-то в этом роде.

– Но с чего ты взяла, что мистер Вебер – это Марк Вебер?

– А кто же еще?

– Лика, – крестная вдруг села рядом, сделала глубокий вдох и взяла меня за руку. – Кажется, дело зашло слишком далеко, и тут есть моя вина. Не хотела ничего тебе говорить – уж в ближайшее время точно, но теперь, видимо, всё же придется рассказать.

Что-то мне такое вступление совсем не понравилось.

– О чём это ты?

– Лика, обещай, что сначала дослушаешь до конца! Все вопросы будешь потом задавать.

– Ну ладно. Слушаю.

– Во-первых, – да, это я уговорила Марка прийти работать в гимназию. Но поступила так только ради тебя. Точнее, ради вас. Потому что вы оба выросли у меня на глазах и я знаю точно – нет на свете более подходящих друг для друга людей.

– Чего? – я так опешила, что резко поднялась в постели. Голова снова закружилась. – Крестная, ты не заболела?

– Лика…

– Поверить не могу, прямо какой-то невероятный дурдом! – я схватилась за голову. – Значит, ты специально решила свести меня с Марком, да еще и таким образом? А меня спросила? Кто дал тебе право вмешиваться в мою жизнь?

– А кто дал тебе право вмешиваться в мою?

– Я тогда была ребенком! А ты – взрослый человек, еще и учитель, хоть и бывший! Это же так… неправильно… да и непрофессионально, в конце концов! Ужас, ужас!

– Лика, дослушай, а потом уже кричи! Я прекрасно знаю Марка. Он всё равно не стал бы с тобой встречаться, пока ты учишься, это исключено. Зато есть много времени, чтоб к тебе присмотреться. Может, я выбрала и не самый хороший способ, но другого просто не было! Ты поймешь, если я расскажу подробнее.

– Ага, только…

– Ты дашь договорить или нет?

– Хорошо, – я снова откинулась на подушки, пытаясь прийти в себя, – договаривай.

– Марк стал моим учеником в шестом классе. И это был самый замкнутый ребёнок из всех, что я встречала. Всегда сам по себе, никого не подпускал близко. Я долго, очень долго пыталась найти к нему подход, прилагала просто невероятные усилия. Кое-что мне удалось сделать, но не очень многое. И это, знаешь ли, настоящая трагедия.

– Трагедия? – еле слышно повторила я.

– Я так и не узнала, почему такой мальчик – умный, глубокий, стал выстраивать вокруг себя стену, которая с годами становилась всё выше. Носить маску напускного высокомерия, чтоб отталкивать людей. Но я знала точно: всё это может плохо кончиться, потому что… Знаешь следствие из первого закона термодинамики? «Если замкнутая система совершит работу только за счет своей внутренней энергии, то энергия иссякнет». Между прочим, это относится и к тебе, Лика.

– Ко мне? А я-то тут при чём?

– А ты разве не избегаешь людей? У тебя ведь даже нет ни одного друга среди сверстников, разве это нормально? Честно, я не знаю, что с тобой случилось, но в какой-то момент ты тоже стала строить вокруг себя стену. Сначала я думала, что это связано с разводом твоих родителей и со временем всё пройдет. Но потом ты бросила музыкальную школу – с таким-то талантом! И стало еще хуже. Почему, Лика?

– Ты от темы-то не уходи! С чего взяла, что мы друг другу подходим, по какой причине не могла познакомить нас по-человечески и от кого беременна Валерия Волконская?

– Ох. Для того, чтоб ответить, нужно снова вернуться в прошлое. Если ты не в курсе,  отец Марка – немец, а мама – русская. Детство Марк провел в Германии, а потом родители разошлись. Кажется,  выяснилось, что отец в последнее время жил на две семьи. После этого Марк с матерью вернулся в Россию.

Кстати, о матери. Возможно, многие проблемы из-за того, что его мать была эмоционально холодной женщиной, никогда открыто не проявляла своих чувств, но это лишь мои догадки. Ладно, не буду отвлекаться. В другой семье у отца тоже родился сын. Сначала Марк не общался со сводным братом, но позже, когда отца не стало, брат сам нашел Марка и они стали поддерживать отношения. Этим и воспользовалась Лера.

Она, как ты уже знаешь, была одноклассницей Марка. И в буквальном смысле не давала ему проходу, только он не обращал на нее внимания. Со временем это вылилось в какую-то одержимость: Лера всё не оставляла попытки сблизиться, а когда поняла, что с Марком ничего не светит, взяла и охмурила брата, который внешне на Марка очень похож. Правда, он моложе, но Леру это не остановило. Представляешь, нашла Вебера-младшего в соцсетях, стала флиртовать, запудрила мальчику мозги и вот уже год живет с ним в Германии. Общается теперь с Марком на правах родственницы.

– Хороша родственница! Между прочим, я видела их вместе в траттории!

– Она тогда приезжала, чтоб оформить доверенность на продажу квартиры. Может, должна была что-то передать от брата, не домой же её для этого приглашать. А сейчас вернулась, чтоб закрыть сделку.

– Понятно. Давай дальше.

– К вопросу о «нормальных человеческих знакомствах»? Понимаешь, я бы с удовольствием, но с Марком этот номер не пройдёт. Он избегает привязанностей, его невозможно ни с кем познакомить – даже при одном намеке на подобное сделает ноги. Я всё ломала голову, как поступить, к тому же, в прошлом году Марк стал говорить, что подумывает вернуться в Германию – значит, времени для раздумий оставалось всё меньше. Потом Клара Арнольдовна сломала шейку бедра, такой случай подвернулся…  В общем, я сделала то, что сделала. И, если б можно было повернуть время вспять, сделала бы снова. Вы должны быть вместе и будете вместе, я это чувствую.

– Просто замечательно! Ты что-то чувствуешь. И я теперь – тоже, к сожалению. Но не Марк.

– Узнать, что чувствует Марк, почти нереально, он слишком хорошо умеет держать себя в руках. Но он волновался за тебя! Я еще ни разу не видела, чтоб он из-за кого-то так волновался. Это уже хорошо, а на всё остальное нужно время.

– Лет пятнадцать?

– Лика, я понимаю, что ты влюбилась. И знаю, что первая любовь словно открывает фасеточное зрение: ты уже не можешь видеть мир так, как раньше. А еще хочется всего и сразу. Но в данный момент, как бы ни было сложно, ты должна все силы направить только на учебу. Сдай экзамены, получи аттестат, поступи в университет. К Марку не приставай, тут от тебя всё равно ничего не зависит.

– Угу.

– Лика, не просто «угу»! – крестная вдруг наклонилась к моему лицу и стала говорить шепотом, будто собиралась открыть страшную тайну. – Пожалуйста, отнестись к моим словам очень, очень серьезно. Не приближайся к нему, поняла? Он сам к тебе приблизится… когда-нибудь.

– Какая заманчивая перспектива! – усмехнулась я.

– Другой, к сожалению, нет. Но ты так и не ответила – обещаешь?

– А что мне еще остается? Сама же говоришь, что другого не дано.

– Это не ответ.

– Хорошо, обещаю.

Когда я так говорила, действительно в это верила.

И даже предположить не могла, что уже через неделю своё обещание нарушу.

Да уж, крестная, подложила ты мне… «подарочек».

Было уже десять вечера, а я всё никак не могла переварить наш  разговор. Не успели мы его закончить, как приехали мама с бабушкой. Тетя Надя успокоила маму, смягчив детали случившегося со мной обморока и поездки в больницу, а потом ушла домой.

 Мы поужинали, поговорили с бабушкой, затем мама с бабушкой сели смотреть кино, а я вроде как пошла спать, а на самом деле лежала и все думала о словах крестной.

«Я, девчоночка, жила, забот не знала, словно ласточка свободною была…» – доносилась из соседней комнаты песня из какого-то старого фильма,  и казалось, что эта песня – как раз обо мне. Вот жила я себе спокойно и горя не знала, а теперь что делать?

«Не приближайся к нему, он сам к тебе приблизится когда-нибудь». Ага, конечно приблизится. Особенно после того, как я устроила истерику в медкабинете и так некрасиво себя с ним повела. Надо бы сначала всё-таки прощения попросить, а потом уже не приближаться. Ведь извинения – это ж не страшно? Это не нарушение слова?

До каникул оставалась пара дней, от уроков меня на это время освободили, но я уже нормально себя чувствовала и решила пойти в гимназию. Зачем – не знаю, Марка там всё равно не было.

Но не успела войти в класс, как сразу о своем решении пожалела.

– Я тут подумала – тоже, что ли, научиться при Марке в обморок хлопаться? Ну а чо, чудесный же лайфхак, чтоб побывать в его объятиях, и как я раньше не догадалась? – увидев меня, громко заявила Михеева, а потом вихляющей походкой подошла к Гордееву. – Глебушка, давай потренируемся – будешь Марком?

Тот усмехнулся:

– Для тебя, детка, я буду кем угодно.

– Вот и отлично, начинаем. Ах, Марк Эдуардович, держите меня, я па-а-адаю, – Михеева взмахнула руками и сделала вид, что падает, а Глеб  подхватил ее за талию.

Все заржали. Вот же дебилы. Я ничего не ответила – сделала вид, что меня это не касается. Правда, захотелось немедленно уйти, но я взяла себя в руки – не дождутся! Ни за что не покажу свою слабость!

И всё же до конца уроков я досидела с трудом, а на следующий день и вовсе не пришла.

А потом потянулись томительные дни каникул. Я пыталась заставить себя не думать о Марке, но ничего не выходило: тягучие навязчивые мысли преследовали меня и утром, и днем, и вечером. В новогоднюю ночь, когда мы сели за стол, зажгли бенгальские огни и стали друг друга поздравлять, тоска усилилась.

Где он сейчас, с кем проводит праздник? Я сдерживалась изо всех сил, чтоб не послать ему сообщение, но потом всё-таки не выдержала и отправила – примерно в час ночи.

«С Новым годом!»

Он прочитал его сразу, но ответил почему-то только в шесть вечера.

 «Спасибо».

Между отправкой сообщения и получением ответа я сходила с ума от какой-то тоскливой безнадежности, да и после состояние не сильно улучшилось. Кажется, он сердится на меня больше, чем я предполагала, и надо что-то срочно с этим делать.

Весь следующий день я бесцельно шаталась по магазинам. Бродила словно в забытье: купила пончик, а потом вдруг обнаружила себя в отделе мужской парфюмерии с флаконом-молнией в руках. Растерянно оглянувшись по сторонам, попшикала парфюм себе на запястье, а потом до вечера терла и нюхала это место.

Нет, так больше продолжаться не может! Нужно поговорить с Марком – попросить прощения и хоть немного пообщаться по-человечески. Всего один раз – это же не преступление? Мне казалось, что нет.  Поэтому через несколько дней, когда мама повезла бабушку обратно в деревню, я не выдержала: собрала остатки смелости и в очередной раз направилась к его дому.

«Марк Эдуардович, вы дома?» – сообщение, как водится, я отправила уже около подъезда.

«А в чём дело?»

Да уж. Как обычно – сама любезность.

«Я стою около вашего подъезда.  Есть важное дело».

Он оказался дома. Был небрит, одет в серый кашемировый пуловер и, кажется, совсем не рад моему появлению: не успел закрыть дверь, как сразу же стал меня отчитывать:

– Анжелика, послушай. То, что я хорошо знаю твою крестную, не дает тебе права приходить ко мне домой, когда вздумается. И если ты насчет результатов теста, сразу скажу – нет. Уж не знаю, зачем ты это сделала, но переписать не дам – раньше надо было думать.

Теста? Какого теста? Ах, теста! Я уже и забыла про него.

– Ой, нет! Дело вовсе не в тесте! Я пришла извиниться за свое поведение.

– Считай, что извинилась. Всё?

Гм. Крестная, ты, случайно, ничего не перепутала? Этот человек точно обо мне беспокоился?

– Нет, не всё, – я сунула ему в руки пакет с коробкой.

– Что это?

– Рождественский пирог. Тетя Надя передала.

На самом деле, крестная и знать не знала ни о каком пироге, я его сама сделала.

– Хорошо, спасибо.

Марк взял пирог в руки, посмотрел на меня и замолчал. Что, даже пройти не предложит? Грубиян.

– Можно войти?

– Зачем?

– Есть еще одно дело.

Я разулась, сняла куртку, сунула её Марку, прошла в гостиную и села на диван. В гостиной пахло цитрусовыми и корицей –  мой любимый новогодний запах.

Марк повесил куртку, прошел следом, положил пирог на столик и стал напротив меня.

– Ну?

– Семеро зайцев.

– Что?

– Видела их у вас в шкафу, когда искала банное полотенце.

– …И?

Мда, похоже разговор не клеился. Но настроение у меня было хорошее и настрой боевой, поэтому я продолжила гнуть свою линию.

– Как зовут самого большого?

– Какая тебе разница?

– Прошу вас, скажите!

– Ну, предположим… Ганс.

– Марк Эдуардович, подарите мне Ганса.

– Зачем?

– Потому что он очень подходит Марте.

– Кому?

– Вот, – я достала телефон и показала фото, – знакомьтесь, фрау Марта. Правда же, они будут отличной парой?

Марк внимательно рассмотрел фотографию, затем как будто немного поколебался, но всё же отрицательно покачал головой.

– Нет.

– Нет? – признаться, такого ответа я не ожидала. – Как это – нет?

– Да вот так – нет.

А этот человек умеет выводить из себя! Настроение стремительно портилось, но сдаваться я всё еще не собиралась: поднялась с дивана и начала приближаться к Марку.

– Но неужели вы не видите, что Марта и Ганс созданы друг для друга?

– Нет, – он стал пятиться к стене.

– Они же – «ракушки»!

– Нет!

Как только Марк уперся в стену, я приблизилась к нему вплотную, встала на цыпочки и потребовала угрожающе:

– Отдайте зайца!

– Анжелика, повторяю в последний раз: не от-дам, –  отчеканил он ледяным тоном. А потом нахмурился, выскользнул из моего «капкана», отошел на безопасное расстояние и скрестил руки на груди. – Уходи.

Это был конец. И моему терпению, и хорошему настроению: в очередной раз за последнее время я сорвалась.

– Да какой же вы всё-таки жестокий, бессердечный человек! Не даёте соединиться «ракушкам»! Но запомните: теперь Марта будет  являться вам каждую ночь в кошмарах – в отместку за то, что вы разрушили ее жизнь! – закричала я на всю квартиру, а после этих слов выскочила в прихожую и в спешке накинула куртку, позабыв про ботинки, – бежать, бежать из этого места!

– Анжелика!

Нет, больше и не посмотрю в его сторону!

– Анжелика, постой!

Чёрт! Всё-таки не выдержала, посмотрела. Вид у меня, наверное, был кошмарный. А у Марка… как будто растерянный.

– Это… – неожиданно пробормотал он, – понимаешь, моя мама их собирала. Я никак не могу отдать, они все мне очень дороги… как память о ней.

И тут из моих глаз сами собой полились слезы. Стало безумно стыдно, я рванулась к выходу, – хотела поскорее выскочить на лестничную площадку, но Марк внезапно схватил меня за руку и рывком притянул к себе.

Я понимала, что надо остановиться: немедленно прекратить реветь, надеть ботинки и уйти. Но вместо этого заплакала еще громче и прижалась к нему, совсем запутавшись, где нахожусь – в раю или в аду, так сильно смешалось в этот момент всё вокруг – запах его кожи и цитрусовых, колкость щек и мягкость кашемира, и моё счастье, и моя горечь, и моё унижение, и мой позор.

… А потом мы поженились, жили очень долго и счастливо.

Именно так мне бы хотелось завершить эту историю, но правда состоит в том, что ничего подобного и близко не произошло.

Наплакавшись, я молча отстранилась от Марка, наклонилась и стала надевать ботинки. Пальцы дрожали, и я пообещала себе, что больше никогда не стану покупать обувь на шнуровке.

– Может, выпьешь чаю? – вдруг спросил Марк каким-то странным голосом – хриплым, незнакомым.

– Нет, спасибо. Мне нужно идти, – если честно, мой голос при ответе звучал не менее странно.

Обувшись, я попрощалась, стараясь не смотреть Марку в лицо, но взгляд прилип к его пуловеру. В тех местах, где я прижималась к нему щекой, появились темные пятна – следы моих слез. Теперь поверхность пуловера – светло-серая с  темно-серыми разводами – напоминала шерсть фрау Марты, кошки мистера Шульца. Подумав об этом, я снова вспомнила о своей зайке и опять чуть не расплакалась.

Анжелика, ну хватит уже, соберись! Сделав себе это внушение, я вышла на площадку, спустилась по лестнице вниз, на улицу, и вдохнула морозный воздух.

День был солнечным и безветренным. Дети во дворе катали большие снежные кругляши для снеговиков, оставляя на белоснежной пушистой поверхности темные полоски.

Следы, следы, следы…. Снова темные и светлые отметины.

А какие следы останутся в наших сердцах – моём и Марка – после того, что случилось?

Кажется, крестная что-то говорила про первый закон термодинамики. Достав телефон, я погуглила:

 «Замкнутая система не обменивается с окружающей средой энергией и веществом, количество энергии в такой системе постоянно. В то же время, если замкнутая система совершит работу только за счет своей внутренней энергии, то энергия иссякнет».

И внезапно откуда-то пришла уверенность: сегодня произошло нечто важное. Ни я, ни Марк больше не были замкнутыми системами.

Мы обменялись энергией, а значит, мир для нас уже не будет прежним.

Но вот каким будет новый мир?

…В чём-то я не ошиблась: после каникул Марк действительно сильно изменился – с него слетела вся спесь. Наверное, раньше бы меня это обрадовало, но только не теперь.

Потому что теперь… Марк  стал меня избегать. И это было не так, как раньше – когда он равнодушно скользил взглядом, словно не замечая. Нет, он меня  определенно замечал, но стоило нашим взглядам пересечься, сразу отводил глаза, и было во всём этом что-то невероятно мучительное,  тяжелое, то, от чего душа замирала так, как порой замирает воздух, чувствуя безнадежность грозы.

И гроза разразилась – в конце января, когда Михеева на уроке литературы  завела разговор про День святого Валентина. Обычно в нашей гимназии в этот день проводилась дискотека, как и осенью.

– Ирина Владимировна, а давайте в этот раз поставим какой-нибудь романтический спектакль, например, про Грэя и…

– Хочешь поставить  «50 оттенков»? Супер, давай! – перебил ее Гордеев и заржал на весь класс.

– Дурак! – надула губы Арина. – Я имела в виду «Алые паруса». Я буду играть Ассоль, а Грэя… ну, из мальчиков вряд ли кто-то подойдёт. Давайте попросим Марка Эдуардовича.

– Вот об этом я как раз и хотела поговорить, – Барби вдруг довольно резко отозвалась на слова Михеевой. – Допрыгались, красавицы? Довели Марка Эдуардовича?

– Кто? Мы? До чего мы его довели? – Арина удивленно захлопала ресницами.

– Ну а кто еще? Не я ж ему на шею вешалась!

После этой реплики было впору засмеяться – ага, как же, не вешалась! Но тон фразы и ее содержание совсем не располагали к смеху. О чём это она говорит?

Видимо, такой вопрос пришел в голову не только мне.

– Ирина Владимировна, вы о чём? – спросили хором несколько моих одноклассниц.

– О том, что Марк Эдуардович от нас… от вас сбегает. После каникул заявил, что увольняется и уже нашел себе замену.

Что тут началось! Девчонки запричитали и заохали, стали что-то кричать, размахивать руками, а я…

Моё сердце ухнуло и провалилось в бездну.

Марк уходит? Вот так, внезапно?

Неужели это всё из-за меня? Мог ли случай на каникулах привести к подобной катастрофе?

Все остальные уроки я места себе не находила. Что делать? Позвонить крестной? А она скажет – я тебя предупреждала. Отчаянно хотелось поговорить с Марком, но вдруг сделаю только хуже? Или хуже уже быть не может?

 Я мучилась этими вопросами и не делала ничего, хотя душа металась, как подхваченный ураганом лист.

С утра до ночи меня раздирали самые противоречивые чувства: негодование, злость, бессилие, отчаяние. Они сдавливали горло, словно щупальца: не было сил дышать, не было сил жить. Иногда казалось – стоит лишь немного потерпеть, и боль отпустит, даст небольшую передышку, но она не отпускала, наоборот, с каждым днем становилась всё сильнее.

Какая же я идиотка! Почему не послушала крестную? А теперь мой глупый, импульсивный поступок обернулся настоящим бедствием.

Дойдя до крайней точки отчаяния, я подумала, что всё-таки надо рискнуть и поговорить с Марком, только вот никак не могла воплотить это намерение в жизнь.

Всё решил случай: в четверг я пришла на уроки очень рано и застала Марка одного в классе. Он смотрел что-то в телефоне и поздоровался со мной, не поднимая головы.

Сначала я пыталась вести себя непринужденно: вытащила учебник, потом тоже немного полазила в телефоне, но сохранять непринуждённость удавалось плохо.

– Марк Эдуардович, – наконец не выдержала я.

Он поднял голову и посмотрел на меня в упор. Во рту пересохло, но отступать было поздно.

– Это правда, что вы увольняетесь?

Это был самый глупый вопрос на свете, потому что одноклассницы уже несколько раз расспрашивали Марка об увольнении. Но я не знала, как иначе начать разговор.

– Да.

– Но почему?

Сначала он словно замялся, а потом ответил как бы нехотя.

– Потому что… уже давно понятно, что я не создан для всего… этого, – он обвел рукой класс. – Понимаешь, Лика, моя мать… она преподавала в университете. И считала, что у меня есть способности. Очень хотела, чтоб я тоже стал преподавать и перед смертью взяла обещание, что я останусь в университете. Только… как выяснилось, всё это было огромной ошибкой.

– Но вы очень хорошо знаете предмет и отлично объясняете материал!

– Анжелика, не стоит обманываться – педагогических способностей у меня нет. Уж кому это знать, как не тебе. Ведь я несколько раз доводил тебя до слёз.

Всё это он произнес с какой-то горькой усмешкой.

– То есть это из-за меня вы уходите? – из всей его речи я уловила только смысл последней фразы.

– Ну что ты! Нет, конечно! – быстро ответил он, но при этом почему-то отвел глаза. – Я еще раньше собирался. Просто вдруг понял, что больше тянуть не имеет смысла. В университете, правда…

– «Вдруг»? – перебила я, и губы мои почему-то затряслись. – Ну что ж, понятно. Удачи.

После этих слов я вышла из класса и направилась в туалет. Там, открыв кран с ледяной водой, умылась, а потом распахнула окно и подставила лицо морозному воздуху.

Теперь я знала точно: Марк мне врал.

Мог говорить что угодно, но он уходил из-за меня.

И что мне теперь делать?

Почему-то я вспомнила, как когда-то давно мы ездили в Вену на поезде «Москва-Ницца». Мистер Шульц боялся, что его кошка не перенесет перелета, поэтому брал билеты только на поезд. И там, в купе, на окне была надпись белыми буквами на немецком языке: «Notausstieg».

«Что здесь написано?», – спросила я у мистера Шульца. «Аварийный выход», – перевел он. Я тогда очень удивилась – почему в русском поезде надпись об аварийном выходе на немецком? Ведь не каждый сможет понять. Вот понадобится этот выход, и даже будет прямо перед глазами, а человек и не узнает об этом.

Сейчас я чувствовала примерно то же самое – может, выход из этой ситуации и был, только я никак не могла его разглядеть.

Где же ты, выход? Где?

Нужно было что-то срочно придумать, чтоб всё исправить.

***

…«С утра я отправилась в салон красоты, а маме сказала, что на репетицию в школу. Назад ехала в автобусе, там работало радио  и сначала звучала песня «Окончен школьный роман», а потом – «Не плачь, еще одна осталась ночь у нас с тобой». Ужас! Я и так была на взводе, а тут еще  это.

Стояла удушающая жара, к вечеру стало еще хуже. Когда мы пришли в школу, актовый зал уже превратился в настоящую баню. Пот лился градом, вручение аттестатов обернулось адом. Я искала глазами Андрея, но никак не могла найти, а потом он прошел мимо и стал поправлять аппаратуру (шнуры). Дыхание перехватило: я смотрела на него и никак не могла насмотреться, понимая, что, возможно, вижу его сегодня последний раз в жизни.

Скоро мы поговорим, а после он может послать меня подальше, но я всё равно должна это сделать. «Надя, будь сильной, держись», – внушала я себе, только это не помогало.

Было страшно, очень страшно – как всегда бывает в тот миг, когда решается твоя судьба».

Я десятки раз перечитывала этот отрывок из дневника крестной, но по-настоящему прочувствовала всё лишь в тот день, когда должна была решиться МОЯ судьба.

Накануне, в четверг, Марк провел последний урок. Все девочки приготовили для него «валентинки» с цитатами о любви на немецком языке.

Например, Арина написала на сердечке: «Das Leben ohne Liebe ist wie ein Baum ohne Bluten und Fruchte». 13

А Полина – «Liebe alle. Vertraue wenigen. Tue keinem Unrecht».14

В конце урока они подходили к Марку по очереди, целовали его в щеку и дарили «валентинку». Некоторые девочки даже плакали.

Я «валентинку» не дарила, потому что приготовила кое-что другое.

После нашего разговора у меня была возможность вспомнить каждую фразу и обдумать каждое слово. Возможно, не всё в его речи было ложью. Предположим, Марк и правда не хотел больше преподавать. Хорошо, тогда пускай увольняется, бежит из гимназии. Но не от меня! Я не верила, что наша история может вот так внезапно оборваться. Если дело лишь в страхе, если он что-то чувствует, но боится своих чувств, значит, я должна быть бесстрашной за двоих.

И в любом случае терять уже нечего, поэтому после последнего урока немецкого я вышла на крыльцо и стала ждать.

Марк появился через несколько минут – как всегда безупречный в своем черном пальто и очень задумчивый. Увидев меня, он вздрогнул.

– Лика? Ты что здесь делаешь? Почему вышла на мороз раздетая?

– Марк Эдуардович, я просто хотела узнать – вы придете к нам завтра на День Валентина?

Если честно, этот вопрос  ему уже миллион раз задали мои одноклассницы, только он на него так и не ответил.

– Зачем, Лика? – он посмотрел на меня с какой-то непонятной тоской.

– Потому что, Марк Эдуардович, перед дискотекой будет концерт. Я, знаете ли, очень хорошо пою. И завтра…

«Я буду петь  для вас…» именно так я хотела закончить фразу, но не успела. Внезапно он приложил палец к моим губам, словно приказывая замолчать, и я осеклась. Потом наклонился и сказал еле слышно:

– Лика, обещай мне больше никогда не попадать в истории. И пожалуйста, немедленно зайди внутрь, а то простудишься.

– Марк Эдуардович…

– Лика, умоляю тебя, зайди! – теперь в его взгляде отражалось настоящее страдание.

Я опустила голову, тяжело вздохнула и поплелась в холл. Казалось, стук моего сердца было слышно даже на другом конце Земли.

Он ничего не ответил. Придет или нет? Да или нет?

Завтра решится моя судьба…

…Сугробы в нашем дворе за последние дни обрели причудливую форму – теперь они напоминали пасть какого-то сказочного чудища. Я сидела на подоконнике – смотрела, как эта пасть пожирает пушистые хлопья снега и думала, что через несколько часов уже не буду прежней. Чем бы ни закончился этот вечер, он меня изменит.

Только я обманывалась. Правда состояла в том, что я уже изменилась. Потому что прежняя Лика никогда бы не решилась на такой отчаянный поступок.

До выступления оставалось два часа. Я слезла с подоконника, накрутила волосы, сделала макияж и надела платье, которое купила накануне – самое красивое в мире платье изумрудного цвета, которое очень шло к моим рыжим волосам.

Ровно в шесть набросила куртку и отправилась в гимназию. Там поднялась в класс, оставила вещи и прошла в актовый зал, только не с парадного входа, а с черного – не хотела ни с кем лишний раз общаться.

Концерт уже начался, но всё время до начала своего выхода я провела за кулисами. Номера сменялись один за другим, становилось душно. Я чувствовала, как ладони покрываются липким потом, но не от жары, а от страха. Вот же удивительно: когда договаривалась о выступлении и готовилась к нему, было совсем не страшно, а теперь, за кулисами, меня вдруг накрыл дикий страх. Захотелось всё бросить, убежать, забиться в какой-нибудь угол и забыть об этой затее навсегда. Однако, когда пришел мой час, я отогнала малодушные мысли, сделала глубокий вздох и вышла на сцену.

Ну, здравствуйте, дорогие учителя и учащиеся гимназии № 65 имени Пирогова.

Я – выпускница 11 класса «М» Анжелика Акимова. Вы часто смотрели на меня, но никогда не видели. И совсем не знали меня, хотя это неудивительно: я и сама себя не знала.

Я всю жизнь боялась себя, а теперь вот стою перед вами. Пусть глупая, пусть некрасивая или нелепая, но я – это я. Уж какая есть.

И сегодня я буду петь о своей любви.

Смейтесь надо мной, рвите на части, распните меня потом, но страх потерять  любовь для меня сейчас сильнее других страхов. И я не могу поступить иначе.

Конечно, ничего из этого я не произнесла вслух, но они поймут. Когда я закончу, они всё поймут.

Заиграла музыка, свет приглушили, раздались аплодисменты и быстро смолкли. Я поправила волосы и начала петь. Сначала старалась не смотреть в зал. И всё еще не знала, пришел ли Марк.

…Я живу для тебя – я тону в тебе.

Но ты лишь смотришь в сторону…15

ВВ говорил, что я похожа на ангела: это неправда. Но многие утверждали, что голос у меня – как у ангела. Да, не только Марк умел заколдовывать голосом, я тоже могла заворожить всех вокруг.

Только в тот момент мне не нужны были все. Мне был нужен лишь один человек.

Когда я пела первый куплет, то не смотрела перед собой: лишь в конце подняла голову. Зал был забит: сидячие места заняты, а те, кому не хватило мест, стояли около стен, украшенных разноцветными воздушными шарами и яркими сердечками.

Но это было мне вовсе не интересно – я искала его.

И, наконец, увидела. Марк стоял у самого выхода: прислонился к дверному косяку и скрестил руки на груди. На нем была светлая рубашка с закатанными до локтя рукавами. И он не сводил с меня глаз.

…Я умерла бы ради тебя,

Умерла бы ради тебя,

Почему ты этого не видишь?

Я умерла бы ради тебя,

Умерла бы ради тебя…

Почему ты не чувствуешь, как я?16

Даже сейчас, спустя столько времени, я могу поклясться, что он смотрел на меня тем самым взглядом, о котором я мечтала всю жизнь. И тогда я подумала, что тетя Надя была совершенно права – я создана только для него, а он – только для меня. И мне показалось, что еще чуть-чуть, и он шагнет мне навстречу, а я шагну навстречу ему, и всё станет просто и ясно.

Я так ждала этого шага! И после припева Марк действительно сделал едва заметное движение – как будто мне навстречу. Я тоже приготовилась шагнуть, но вдруг…

Внезапно он отвел взгляд, развернулся и стал уходить. Это было прямо как удар в сердце – я покачнулась и едва удержалась на ногах.

 Хотелось упасть и умереть на месте, однако я даже песню не прервала – продолжала петь вслед Марку, глядя на то, как он медленно удаляется.

…Ты делаешь мне больно.

Эта боль – твоё проклятие,

Но умолять о помощи

Мне не хватает мужества.

Коснись моей руки, и всё будет хорошо,

Однако ты этого не делаешь…17

Как только песня закончилась, я кубарем скатилась с лестницы и понеслась в класс.

Марк, когда ты смотрел на меня несколько минут назад, казалось, что весь мир, кроме нас двоих, перестал существовать. Может, я и глупая, но не настолько. Сердце не может обманывать.

Так почему же ты ушел? Почему бросил меня одну?

Я была совершенно сломлена и раздавлена. Теперь это точно конец моей жизни и начало беспросветности.

Я заскочила в класс, чтобы взять вещи, а потом бежать домой, и вдруг увидела, что на моей парте лежит заяц в желтой жилетке и джинсовых шортиках.

– Ганс?

Заяц ничего не ответил. Я подошла ближе и взяла его в руки.

– Ганс, скажи, почему он ушел? Почему, когда был шанс обрести счастье, всё разрушил?

Заяц по-прежнему молчал. Возможно, и ему были неведомы мотивы поступков теперь уже бывшего хозяина.

Я прижала Ганса к груди, опустилась на пол и заплакала – в который раз за последнее время.

Но теперь я знала точно: это – мои последние слезы. Ведь говорят, что боль – всего лишь информация. И я хорошо усвою уроки, что ты, Марк, мне преподал.

Если любовь способна причинять такие страдания, с ней покончено навсегда.

Больше я не полюблю.

Никого.

Никогда.

Большеникогдабольшеникогдабольшеникогдабольшеникогдабольшеникогда…